Russian
German

Глава 2. Фантастическая сущность истории

 

 

Нет ни одного историка, который всегда и обо всем сообщает правду, и это, помимо всего прочего, происходит по той причине, что он таковую в полном объеме не знает. [...]

Цель истории – указать посредством конкретных примеров путь к счастью. Но в таком случае зачем истории правда, если Гомер и Вергилий достигли той же цели при помощи сказок.

Гуманист Патрици (якобы 1529-1597), Десять диалогов об истории (1572), Диалог 5.

 

 

Содержание главы

Неужели история это совокупность всего того, что происходило в прошлом?

История как рефлексия прошлого, как описание и осмысление прошедшего: личностей, событий, процессов, структур, взаимоотношений.

История – это модель прошлого, его образ, часто фантастический.

История как организованное занятие всей тематикой, связанной с прошлым.

Характерные черты истории как процесса моделирования прошлого.

Модель, которую все время пишут заново.

Многообразие моделей прошлого определяется законами динамики памяти.

Аксиоматичность традиционной истории

Аксиоматичность хронологии в господствующем учении о прошлом

Заключение: Критика истории как начало новой науки прошловедения

Литература

 

 

Хорошо, благодаря гуманисту Патрици (см. [Барг], стр. 281-282) цель истории нам теперь понятна. Историки, это, следовательно, люди, которые с утра да вечера пытаются сделать всех нас счастливыми или по крайней мере показать нам, как мы сами можем достичь счастья. Правда, не совсем ясно, что делать с высказыванием знаменитого немецкого историка Леопольда фон Ранке, который как-то сказал, что «счастливые периоды в жизни человечества - это пустые страницы книги истории». Так не в том ли цель истории, чтобы книга истории состояла только из страниц без текста?

Но что же в таком случае история? Книга со многими пустыми страницами? Или поваренная книга счастья? Или путеводитель по счастью всего человечества? Или еще что-то? Постараемся разобраться в этом без помощи гуманиста Патрици и других авторитетов на основании жизненного опыта каждого из нас и всех нас вместе взятых.

Слово «история» загружено сегодня смыслами чуть ли не на уровне китайских слов. В китайском на одно слово в среднем приходится десять и более разных смысловых значений. Дело в том, что слова там в основном односложные, а слогов всего 420. Правда, если считать дополнительно еще и тональные варианты гласных, то слогов становится в 2-3 раза больше. Тональных вариантов в государственном варианте китайского (в его пекинском варианте) всего четыре, так что даже теоретически больше 1700 односложных слов никак не составить.

Это количество слов явно недостаточно для того, чтобы «обслужить» все семантические значения. Их – в десятки раз больше, чем слов для их выражения. К тому же количество смысловых значений растет со временем, а количество слов остается практически постоянным. Вот и приходится обозначать одним словом многие десятки смыслов.

Конечно, слово «история», если ограничиться его определениями и пояснениями в разных книгах и энциклопедиях, не имеет даже сотни разных значений, но и однозначным его никак не назовешь. Практически каждый из нас вкладывает в это слово свое, несколько отличное от воспринимаемых другими значение. И хотя почти все значения слова «история» восходят к определении истории как нарративного текста, рассказа, сюжетной единицы, именно это исходное значение меня в связи с предметом рассмотрения настоящей книги (так называемой традиционной истории или кратко ТИ) менее всего интересует. Отмечу только, что история в смысле чего-то рассказанного или достойного рассказа, новеллы, повести и т.п. в первую очередь относится к области филологии, а не исторического мышления. Зато следующие три основных смысла слова «история» я рассмотрю чуть подробнее: история как

  • совокупность всего того, что происходило в прошлом.

  • рефлексия прошлого, описание (в том числе и нарративное) и осмысление прошедшего

  • занятие всей тематикой, связанной с прошлым и организационная структура, созданная для этих занятий.

 

 

Неужели история это совокупность всего того, что происходило в прошлом?

 

Подобно миру, история существует лишь в нашем воображении. Это не значит, что ничего из того, о чем рассказывают историки, не происходило в действительности. Это значит, что происходившее в действительности становится историей лишь в той мере, в какой попадает в область разума и преобразуется в ней. Разум определенным образом полагает эмпирическую действительность, превращая ее в свое собственное произведение — в историю.

Н.Е. Копосов, Как думают историки, М.: НЛО, 2001, стр. 8.

 

Именно так - как синоним прошлого - понимают многие слово «история». В том числе и многие историки, как я показал в озаглавленной «Что такое история? Как она создавалась?» главе 3 книги [Габович]. Но и среди критиков истории тоже распространено такое понимание предмета их скептического рассмотрения. Известный швейцарский критик историографии и хронологии Христоф Маркс (г. Базель) так поясняет – несколько упрощенно, на мой взгляд - данный смысл слова «история»: история это сингулярная цепь сингулярных событий.

Слово «сингулярный» использовано здесь, как мне кажется, не слишком удачно. Прозрачности оно приведенному определению истории в духе Маркса не добавило. На латыни оно обозначает «касающийся одного отдельного», например, человека. В грамматике этим словом обозначают единственное число. Технологическая сингулярность — это короткий период чрезвычайно быстрого технологического прогресса. Словом «сингулярность» обозначают также нечто самобытное, единственное в своем роде. Скорее всего это последнее и имел в виду Маркс, говоря о событиях, единственную в своем роде цепочку которых он и приравнял к истории.

Маркс – все тот же базельский (просьба не путать его с несколько более известным борцом за собственное право определять за что и как бороться пролетариату) - утверждает также, что только при такой дефиниции истории мы можем говорить об ее искажении многими поколениями историков. Для характеристики их деятельности Маркс использует часто немецкое слово Klitterung, которое переводится как «оперирование надерганными цитатами, фактами и т.п.», как «стряпня, компиляция, несвязный рассказ о чем-либо».

Кроме того, Маркс считает, что только при сформулированном им понимании слова «история», мы можем говорить также и об естественной истории. Например, об истории нашей планеты или вселенной, т.е. о том, что происходило до возникновения человека разумного (точнее, до создания им цивилизаций и до возникновения в одной из них исторической идеи). А это для него крайне важно, ибо одной из черт ТИ он считает раскалывание ею истории, при котором природа перестает играть в судьбе человечества ту решающую роль, которую он видит в первую очередь в природных катаклизмах, а не только в том, что она – наша среда обитания.

Констатируя факт использования слова «история» именно в сформулированном в заголовке настоящего раздела смысле многими людьми, в том числе и по обе стороны линии разграничения между ТИ и ее критиками, подчеркну, что лично мне такое определение истории кажется ошибочным и вредным. Ведь для обозначения всего того, что происходило в прошлом, достаточно использовать словосочетание «историческое прошлое», если это прошлое было кем-то описано, или просто слово «прошлое». И в том и в другом случае можно говорить и о фальсификации, и о событиях, протекавших на нашей планете или вообще в природе до возникновения цивилизаций и исторической идеи.

Против дефиниции Маркса

 

история =

сингулярная цепь сингулярных событий (ниже: определение Маркса)

 

и приведенной выше его аргументации можно выдвинуть следующие аргументы:

  • Недостатком такого использования слова «история» является невозможность говорить о предыстории: тут события и там события, тут их цепочки и там их цепочки, следовательно предыстория – это тоже история, но с дугой стороны – только лишь ее часть. Парадокс: нечто предшествует самому себе.

Что является событием, а что нет – не определено объективно. Для одного свадьба – это событие, а для другого – привычная рутина. Получается, что определение Маркса не работает.

  • То же возражение относительно сингулярности: для одного пьянка – это одно событие (утром после нее ни о чем не помнили, все слилось в одно событие), а для другого – целая цепочка таковых: скинулись на троих, отстояли в очереди, волновались, взяли четыре пузыря, один распили в магазине, с тремя пошли к Васе, потом подрались, потом помирились, и т.д.

  • А уж сингулярность цепи событий совсем спорна: мало ли одновременных событий, разделенных пространством и на столько отличающихся друг от друга своим характером, что в одну цепь их никак не загонишь?

  • Но даже при допущении многих цепочек событий в определении истории, мы не охватим всех возможных аспектов. События из разных цепочек могут быть связаны друг с другом, образовывать сложные структуры событий: не цепочки, а нечто более сложное: деревья и иные структуры, которые математики обозначают словом «граф» или словами «направленный граф».

  • Современная «историческая наука» не ограничивается событиями: она изучает также исторические процессы, структуру общества в прошлом, взаимоотношения между людьми, слоями общества, его структурами, ментальность и культуру и многое другое. Давайте будем впредь называть все эти объекты интереса к прошлому историческими сущностями. Определение Маркса исторические сущности не учитывает.

  • Об искажении истории мы при этом определении все равно говорить не можем: что значит исказить цепь событий (цепь событий она и есть цепь событий). Только при переходе к описаниям событий появляются их искажения (несоответствия между реальным прошлым и нарративным, т.е. кем-то рассказанным или описанным, вроде бы прошлым).

  • При данном определении невозможно говорить о начале истории (в том смысле, в котором его сейчас используют историки): перед любым событием были другие события. Начало истории связано с представлением о начальном этапе нашего нарративного отражения прошлого, а не с самым первым событием прошлого.

Не ясно в случае определения Маркса как понимать такие важные термины как «идея истории» (идея цепи событий?). Ведь события происходят независимо от наших с вами идей, по своим собственным причинам: политическим, социальным, географическим, демографическим, хозяйственным и т.п., даже если у нас нет никакой идеи истории. Те же трудности возникнут в случае термина «философия истории»..

  • Наконец, совсем не ясно, хотим ли мы валить в одну кучу историю природы и ее для нас наиболее интересную часть – историю человека. Там где это необходимо для лучшего понимания прошлого человечества – конечно, следует изучать и прошлое природы, но не всегда же. О различных подходах к оценке роли природных катастроф для прошлого человечества будет рассказано ниже.

Иными словами, понимание истории как совокупности всего того, что происходило в прошлом существует и весьма даже широко распространено, но оно может приводить к путанице. Такое определение истории скорее вредно, чем полезно и, как я уже отметил, приводит к подмене одного понятия другим.

Совокупность всего того, что происходило в прошлом может быть охарактеризована более подходящими словосочетаниями: минувшее, пережитое и т.п., после чего использование знака равенства в определении Маркса становится абсурдным. Ведь эта совокупность и есть прошлое. Резюмируя, скажу совсем откровенно, что я отвергаю такое определение истории, считаю его ненаучным и впредь буду стараться четко разграничивать прошлое и (его) историю..

 

 

История как рефлексия прошлого, как описание и осмысление прошедшего: личностей, событий, процессов, структур, взаимоотношений.

 

Не стоит смешивать то, что стоит в книгах по истории, с тем, что испытывал человек в то время, которое описано в этих книгах.

Людвиг Маркузе (1894-1971), немецкий философ

 

В этом втором смысле – как отражение прошлого -история состоит не из самих исторических сущностей, т.е. событий прошлого или имевших место в минувшее время, а из различных их описаний и их осмысливания. Здесь само прошлое составляет лишь реальную основу истории, объект ее исследования. История не может существовать без наблюдателей и исследователей прошлого: очевидцев, носителей устной традиции при пересказе свидетельств очевидцев, хронистов, писателей и историков разных уровней рефлексии.. Их деятельность по созданию истории многообразна: от простой записи рассказов до их все более глубокого осмысливания, переосмысливания, теоретического осмысливания и т.п.

История не есть явление природы или ее биологической компоненты. Она даже не является естественным явлением для человечества. Многие человеческие общества существовали долгое время без истории, а некоторые «примитивные» народы живут и сегодня без истории, хотя и их жизнь полна событий с нашей – а, может быть, и с их - точки зрения. Только пробуждение интереса к прошлому кладет начало постепенному созданию человеком истории.

Это относится и к истории природы. В первом издании Британской Энциклопедии она фигурирует в описании понятия истории как одна из двух разновидностей оной. Но и история природы или натуральная история не идентичны прошлому, а только отражают уровень наших знаний о прошлом природы, об ее эволюции в прошлом, в том числе и о катастрофических событиях прошлого. Важность истории природы (описания, осознания прошлого развития) для исторической аналитики всегда подчеркивал Христоф Маркс. Она признается большинством представителей западной исторической аналитики, считающих катастрофическое прошлое природы и человека основой правильного понимания возникновения идеи истории и развития цивилизации.

Кстати, второй вариант определения истории в названном издании Британской Энциклопедии – это, согласно статье Кеслера «Осознание сквозного времени», - "история деяний", где "деяния" - достопамятные события - выбираются произвольно и выстраиваются комментатором в некую цепочку. Не исключаю, что именно из этого источника и взял Маркс свое рассмотренное выше определение. На самом же деле, выстраиваются в цепочку не события, а образы, созданные людьми на основе описаний (более или менее достоверных или абсолютно фантастических) реальных или выдуманных событий.

История – это не само прошлое, а только его модель, его описание, его образ, его отражение в нашем сознании, его коллективная рефлексия. Это модель мира, опрокинутая в прошедшее время. Это коллективное отражение представлений человеческих коллективов и отдельных лиц о том, что или кого (какие сущности) считать историческими: какие события, явления, личности, структуры, взаимоотношения достойны нашего внимания и должны быть сохранены в коллективной памяти, описаны, проанализированы, поняты.

Я исхожу из того, что мой читатель в той или иной мере знаком с понятием модели, широко применяемым в современной науке, да и вообще в современном языке. Моделью может служить и фотография, и портрет, и словесное описание. Широко распространены физические модели: ими пользуются, например, архитекторы, они часто выставлены в музеях (например, модели кораблей, старинных зданий и их комплексов, замков и целых городов). Физическую модель атома все мы проходили в школе.

В науке важную роль играют математические модели, в которых процессы и явления самой разной природы описываются системами уравнений, что и позволяет их анализировать теоретически или вычислительно. Распространены также алгоритмические модели, в основе которых может лежать более комплексное описание, чем чисто математическое. У таких моделей есть немало общего и с нарративными моделями, в которых основным средством моделирования является слово, язык, система определяемых словесно понятий.

Именно последние и применяются широко при исследовании прошлого, хотя сегодня в принципе существуют и более сложные для понимания (но часто более простые по существу, более грубые по степени абстракции) математические модели прошлого, в которых, правда, в большей мере используется язык математики, чем сложный математический аппарат. Часто такая грубая модель прошлого позволяет увидеть закономерности, подметить особенности, которые трудно осознать при использовании сложного нарративного описания, моделей языкового уровня.

При моем простом подходе к понятию истории как модели прошлого становится рискованным говорить все время о фальсификации истории. Фальсифицировать можно то, что известно: стиль художника или скульптора, монеты, банкноты, еще не забытое нами прошлое. В истории же мы имеем дело с хронистами, описывающими события, которые они лично наблюдали, или с историками, которые обрабатывают хроники очевидцев, устные или письменные.

Большинство хронистов пытается честно описать виденное (правда, при этом два хрониста могут составить весьма различные описания одного и того же). Лишь крайне редко сам хронист начинает сознательно лгать, как это делали свидетели КГБ в случае организованных КГБ политических провокаций. Историки чаще склонны искажать сообщения хронистов, чем последние – виденное. Но и у них преобладает искажение неосознанное: неверные толкования, бессознательное перенесение окружающего мира в прошлое, уверенность в собственной способности поправить хрониста, уточнить сказанное им. Только под влиянием политики и идеологии они начинают бессовестно передергивать и лгать.

Модель же прошлого, т.е. история, даже созданная самым осторожным и честным историком, всегда есть лишь некоторое (чаще всего грубое) приближение к оригиналу (прошлому), его искажение. Поэтому фальсификация истории означала бы фальсификацию искажения. Слово «фальсификация» в применении к истории (не к прошлому) означает искажение истинного положения дел и отвлекает внимание от наиболее распространенного феномена непроизвольного искажения картины прошлого самими историками.

О соответствующем характере исторических моделей хорошо сказал многолетний друг нашей семьи видный историк российской и мировой культуры Юрий Михайлович Лотман в статье "Изъявление Господне или азартная игра? (Закономерное и случайное в историческом процессе)": «Таким образом, мы можем заключить, что необходимость опираться на тексты ставит историка перед неизбежностью двойного искажения. С одной стороны, синтагматическая направленность текста трансформирует событие, превращая его в нарративную структуру, а с другой, противоположная направленность взгляда историка также искажает описываемый объект.»

Четко понимая, что история всегда отлична от своего оригинала в прошлом, можно лишь говорить о степени достоверности нашей исторической модели, о ее близости к моделируемому нами прошлому, о соответствии истории ее оригиналу (прошлому). И о том, как именно отражалось прошлое, как строилась его историческая модель. Те, кому слово «фальсификация» очень уж близко и необходимо, могут говорить о фальсификации прошлого в тех случаях, когда модели прошлого (его история) очень уж явно не соответствуют этому прошлому и, главное, когда искажение прошлого произошло сознательно и служило каким-то определенным целям: идеологическим, религиозным, партийным, кастовым и т.п.. Чаще, чем фальсификация истории происходит подделка исторических источников, их фальсификация, не обязательно направленная на искажение истории как самоцель. Фальсификаторы исторических источников часто, наоборот, стремятся подтвердить традиционную версию истории, хотя могут и иметь намерение изменить ее, подправить в пользу некоторой овладевшей их умами идеей. Хотя часто – просто желают таким образом приобрести научный капитал либо финансовую выгоду.

 

 

История – это модель прошлого, его образ, часто фантастический.

 

«Это — абсолютный идеализм! Вы — иезуит! Диалог с Вами невозможен», — с такими словами обратился однажды к автору коллега-медиевист. Такова крайняя из встречавшихся нам форма неприятия положенного в основу этой книги подхода к ментальнсти историков.

Что стоит за подобным неприятием, с которым, безусловно, сталкивался всякий, кто пытался усомниться в объективности научного разума? Почему проблематизация сознания исследователей способна вызвать столь эмоциональный протест? Среди многих объяснений самым распространенным является, по-видимому, страх. Восходящее к Ницше, это объяснение пользовалось особой популярностью в 1960-е гг. — годы дерзких посягательств на авторитет знания. Так, по словам А. Маслоу, нам свойственно «сопротивление познанию», причем сопротивление это тем сильнее, чем ближе предмет познания к ценностному ядру личности познающего. «Более других форм знания мы боимся знания самих себя, того знания, которое может изменить нашу самооценку», — утверждал он. В свою очередь Ролан Барт восклицал: «Разве стерпит пишущий, чтобы его письмо подвергали психоанализу?» Если видеть в знании форму власти, то профанация познавательной деятельности ставит под угрозу разрушения «властное ядро» личности ученого.

Н.Е. Копосов, Как думают историки, М.: НЛО, 2001, стр. 295-6.

 

Прошлое прошло, исчезло в небытие, оставив о себе лишь ограниченную по объему информацию. Уже поэтому любая историческая модель априори приблизительна. Она неточна и потому, что любой наблюдатель не улавливает всей сложности сущностей, о которых он каким-то образом получил информацию. Можно сказать, что прошлое практически бесконечно в своем потенциальном историческом объеме, а его историческая модель всегда была и будет конечной. И, следовательно, история никогда не будет на все 100% адекватно описывать прошлое даже если у ее исследователя нет намерения исказить картину прошлого и он не прибегает к явно выдуманным персонажам, событиям и обстоятельствам.

Наблюдатели (не важно, совпадает ли соответствующее множество людей со всей популяцией или только с очень малой ее частью) осуществляют в рассматриваемом определении истории целый ряд важных функций: это они

  • распознают «исторические образы» и определяют границы «исторических» сущностей (на самом деле: сущностей, воспринимаемых ими как исторические).

  • дают описания сущностей, отнесенных ими к разряду исторических (т.е. достойных описания)

  • комплектуют таким образом понятийный аппарат истории и базисный исторический архив

  • соотносят новые исторические сущности старым, им известным

  • осуществляют обработку возникшей таким образом новой исторической информации на всех уровнях рефлексии

Для меня именно рассматриваемое в настоящем разделе второе определение истории как модели прошлого является основным. Именно в рамках этого определения мы можем говорить про искажение исторической картины (в самой мягкой форме искажение историками картины прошлого охарактеризовал Джон Осборн, назвав их гримерами большого театра мировой истории), про фальсификацию прошлого (создание фальшивого образа прошлого), про его изобретение, про исторические теории и про философию истории. И именно в рамках этого определения мы будем ставить очень важный вопрос о том, как отличать историческую информацию от псевдоисторической, литературной, апокрифической и т.п.

А также вопрос о том, построена ли современная история (та самая ТИ) на информации об исторических сущностях или - как мы подозреваем – на многочисленных и массовых имитациях таковых на основании постоянно менявшихся представлений о том, какими эти сущности могли быть. Ведь представления об исследовании - по возможности более строгом - того, как там было на самом деле в прошлом, еще не существовали в эпоху зарождения исторической идеи, на заре существования истории. Интерес к прошлому мог в начале иметь самые разные оттенки: от стремления к прославлению кого-то или чего-то до потребности в создании моральных критериев. Занимательность рассказа о прошлом могла быть в начале более важным фактором, чем адекватность его описания.

Поэтому критики истории подозревают, что вместо информации, поставленной человечеству наблюдателями за реальным – этим наблюдателям современным - прошлым, историки используют фиктивную историческую информацию, придуманную «научными фантастами» в прошлые века по той простой причине, что было проще писать исторические романы и выдавать их за отчеты о прошлом, чем собирать крупицы знаний о прошлом, которых едва хватило бы и на маленький рассказик о прошедших временах, но никак не на те фолианты, от которых ломятся библиотеки исторической литературы.

Так как история - это не прошлое, а совокупность наших представлений о нем, то возможны разные истории. ТИ есть одна из моделей прошлого, возникших на этапе, когда фантастическим представлениям отдавали предпочтение перед строгой критикой. НХ Фоменко и Носовского – это другая модель прошлого, значительно более научная. Кроме того, у каждого человека имеется своя модель прошлого. Совокупность таких индивидуальных моделей составляет коллективную модель прошлого. Все коллективные модели прошлого расплывчаты в том смысле, в каком здесь применимо понятие расплывчатого множества, расплывчатой модели и т.п.

Суть нашей критики ТИ сводится к тому, что ТИ в большей мере моделирует виртуальное, чем реальное прошлое человечества, прошлое, которое хотели иметь или могли себе вообразить писатели эпохи "возрождения". Отдаленного от них реального прошлого они не знали и знать не могли и были вынуждены его сочинять. Я не говорю о последних 100 годах перед рождением того или иного писателя: о них он мог хоть что-то слышать от старших современников.

Историки принижают значение того, что номенклатура исторических сущностей (событий, персонажей, исторических процессов, анализов и т.д.) не выверена, не проверена на соответствие реальному прошлому. Они замалчивают этот факт, делают вид, что не видят в данном вопросе никакой существенной проблемы. Но для людей, анализирующих продукцию историков, проверка соответствия используемой историками номенклатуры лиц, событий, структурных элементов должно быть краеугольным камнем всего анализа моделей прошлого. Иначе мы будем - по образному выражению покойного академика Глушкова - "автоматизировать беспорядок", моделировать не действительное, а виртуальное (воображаемое) прошлое, писать историю не существовавшего на самом деле квази-прошлого.

Можем ли мы утверждать, что процесс становления ТИ сводился к умышленному и намеренному созданию истории, которой не было (и не могло быть!)? В какой-то мере - да. Но в строгости этого суждения чувствуется железная нотка осуждения, свойственная XX веку. А писатели XVI века не чувствовали себя преступниками. Они играли в модную и выгодную игру и писали то, что хотели читать их читатели и заказчики. Думаю, многим из них и в голову не приходило, что их деяния будут позже интерпретированы как хроники реального прошлого, войдут в энциклопедии и толстые академические труды, а мы - критики - будем со звериной серьезностью тащить их на эшафот исторической аналитики. Другой был век, другой дух времени ...

 

 

История как организованное занятие всей тематикой, связанной с прошлым.

 

ИЕРАРХИЯ КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ (от греч. hieros - священный и archē - власть) — принцип организации катол. духовенства и соподчинения духовных лиц, обладающих церк. властью. Иерархия христ. церкви утвердилась со времен раннего христ-ва. Основу катол. иерархии составляют три ступени священства (диакон, священник, епископ), к-рые считаются божеств. установлением. На низших уровнях катол. иерархии находятся установленные церковью субдиаконат и др. институты. Внутри церк. иерархии существует подразделение на два ранга: высший, состоящий из тех, кто получает свою власть непосредств. от папы {кардиналы, папские легаты, апостолич. викарии), и низший, состоящий из тех, чья власть исходит от епископа (генеральные викарии, к-рые представляют епископа в выполнении его юрисдикции, и синодики, т. е. члены церк. трибунала, назначаемые епископом).

ИЕРАРХИЯ ЦЕРКОВНАЯ (греч. букв. - священноначалие)

в широком смысле соответствует понятию "клир"; в более узком - совокупность священнослужителей всех трех степеней священства (диакон, пресвитер, епископ).

Словарь «Христианство», М.: Республика, 1994.

 

Третий смысл слова «история» связан со вторым приблизительно так, как сцеплены между собой слова «церковь» и «религия»: история как организационная надстройка, как структура, созданная якобы для процветания истории (как занятия всем комплексом вопросов, связанных с прошлым). Этой надстройке, как и многим церквям, свойственна иерархическая структура, напоминающая таковую, скажем, православных или протестантских церквей (в отличие от структуры католической церкви они не имеют единого главы всей совокупности таких церквей).

Аналогия между историей и религией не ограничивается наличием поддерживающих их структур. Я подробно остановился на религиозном характере истории в моей «Истории под знаком вопроса». А Христоф Пфистер даже вынес эту характеристику истории в название свое книги «Матрица старой истории», которое снабдил подзаголовком «Анализ религиозного изобретения истории», который должен отразить и тот факт, что в изобретении истории активно участвовала католическая церковь, и то обстоятельство, что история строилась по образцу религии и писалась по образцу религиозных книг.

На самом деле история как организованное занятие человеческим прошлым представляет собой структуру, эксплуатирующую интересе людей к их прошлому. Эта квази-церковная иерархия паразитирует на духовном квази-религиозном теле истории в смысле моделирования прошлого. Как и любая иерархия, историческая «церковь» в первую очередь заинтересована в собственном укреплении, в усилении своих позиций, в достижении и сохранении монопольного статуса во всех связанных с прошлым вопросах. Именно эта иерархия ответственна за бешенный и агрессивный консерватизм «исторической науки». Именно она изо всех сил сопротивляется обновлению наших представлений о прошлом.

В качестве аналогов терминов «церковь» и «религия» в рассматриваемом подходе к исследованию прошлого можно было бы рекомендовать термины «историческая мафия» и «исторический бред», учитывая только что приведенную характеристику использовании прошлого в собственных целях историками. Боюсь, однако, что это не только не будет принято на «ура» самими историками, но вряд ли приемлемо сегодня для большинства любителей истории. Замена слов «исторический бред» на «историческая паранаука» уточнило бы описание ситуации, но тоже не будет одобрено ни исторической мафией, ни массой верующих в догмы религии прошлого.

Важную роль в исторической иерархии играют академики-историки – они же – по крайней мере в России – как правило директора исторических институтов Академии Наук. За неимением папы римского в этой иерархии им отводится роль главных цензоров и главных теологов, ответственных за интерпретацию исторических догм. В их распоряжении «исследовательские институты» по истории – главные инстанции с функцией обновления интерпретаций догматического костяка официальных моделей прошлого.

Под рассматриваемое надстроечное определение истории подпадают все доценты и профессора истории (священники и епископы церкви исторических догм и устоявшихся исторических мнений) с их историческими факультетами университетов (аналогами епископатов). Университетам – во все времена бывшим крепостями консерватизма – отводится важная роль в отборе и подготовке кадров исторической церкви. Некоторые из профессоров конкурируют с историками – членами АН в рьяности защиты исторических догм.

Свою роль в этой иерархии играют исторические издательства (аналоги теологических издательств) и библиотеки. Издательства чутко стоят на страже оговоренной исторической концепции и не допускают издания еретических книг по истории. Малую часть библиотечного фонда можно отнести к базисному мировому историческому архиву, а большую его часть составляют книги, в которых бесчисленное количество раз переписываются никак не обоснованные исторические байки. До недавнего времени библиотеки, отказываясь закупать книги критиков истории, ставили интересующегося прошлым читателя перед выбором: или читать «правильные « книги по истории, или менять область интересов. Только с возникновением Интернета у многих людей появилась реальная возможность находить, читать и покупать книги еретических писателей.

Иерархия церкви исторических догм включает многочисленный персонал на самых разных уровнях: от студентов и простых сотрудников исторических музеев до историков – членов научных академий и Обществ. Это он - персонал, принимал в свое время решение снизить тиражи книг Н.А. Морозова (речь идет о книге Морозов2), не публиковать больше его (после семи опубликованных томов «Христа» автор хотел издать еще несколько, но сталинская историческая цензура пресекла это его подрывное намерение), не закупать их для библиотек или арестовать их в книжной тюрьме под названием спецхран. Это он – персонал, от простых «бойцов» до главных боссов исторической мафии, пытается поступать сегодня с менее известными чем Морозов авторами максимально ограничительно, в той мере, в какой это осуществимо в современном обществе.

К низшим этажам иерархии церкви исторических догм относятся (если идти снизу наверх) студенты-историки (послушники, готовящиеся к принятию первого сана, кадеты, осваивающие арсенал догматических «боеприпасов» и его использование ) и аспиранты исторических кафедр и университетов, историки в редакциях газет, журналов, телевизионных станций и т.п., осуществляющие ежедневную историческую цензуру и не допускающие ознакомления масс с идеями новой хронологии и исторической критики вообще, учителя истории, отравляющие юные умы потоками исторических выдумок, выдаваемых за истину сказок и идиотских и неверных деталей, рядовые работники исторических музеев.

На высших этажах историко-церковной иерархии - как я уже подчеркнул - доценты и профессора истории, сотрудники исторических «научных» институтов, директора музеев и академики. Отсутствуют разве только регулярно избираемый папа римский или патриарх всея Руси. Впрочем их роль в какой-то мере берут на себя «общепризнанные авторитеты», к которым кстати любящие обращаться к ним за очередным набором истин в последней инстанции журналисты обожают применять прозвище папа: папа исторической науки, папа медиавистики (так сказать, главный эксперт по средневековью), папа того, папа сего.

Я сознательно не описываю эту надстройку как «науку», ибо убежден в том, что сегодня почти все эти люди не заслуживают какого-либо соотнесения с оной. По своей организованности она похожа на мафию, скованную общностью целей и системой штрафов за недостаточно энергичную защиту кастовых преимуществ и кастовой монополии на истину. Однако я вынужден признать, что многие ослепленные внешним блеском величественного здания истории люди продолжают пока еще соотносить эту надстройку именно с «исторической наукой». Более того, и среди историков, конечно, немало людей, искренне верящих в благородство своей «научной» деятельности, в ее возвышенный характер, в свое служение людям.

Пойду еще дальше и скажу, что я извиняюсь перед читателем за вынужденное использование обобщающего понятия «историки». Понимая все многообразие типов конкретных историков, я не в состоянии каждый раз это подчеркивать. Мне в каком-то смысле и не хочется заострять на этом внимание, ибо даже самые образованные, самые честные, самые благородные из вовлеченных в церковь искаженного и догматизированного прошлого вынуждены работать на нее, защищать ее (и свои конфессиональные, профессиональные и материальные интересы). Даже профессор гуманитарных наук будучи призван в армию будет вынужден стрелять по «врагу», вести «огонь на поражение». Кстати, и в применении к исторической аналитике я вынужден говорить порой на столь же обобщенном уровне.

В любом случае, в этом разделе было описано одно из вполне законных применений слова «история», одно из наполнений его конкретным – надстроечным - смыслом. И хотя эта надстройка и является ответственной за сопротивление превращению истории из религии в науку о прошлом, я впредь намерен анализировать в основном не ее деятельность, а именно те модели прошлого, которые эта надстройка рьяно защищает от любой критики извне.

 

 

Характерные черты истории как процесса моделирования прошлого.

 

История не в состоянии освободиться от легендарного.

Макс Мелл (1882-1971), австрийский поэт

Многие великие люди соревновались друг с другом в попытке дать краткую характеристику истории (см. сборник афоризмов [Джокерс], стр. 70-76). Так, Бертран Рассел считал, что «история – это сумма всего того, что можно было бы избежать» (или того, что следовало бы избежать?). Согласно Фридриху Ницше «история занимается почти исключительно плохими людьми, которых потом признали хорошими». Ему вторит английский поэт Томас Маколи (Thomas Macaulay), для которого история составлена из плохих действий необычных людей. Герберт Райнекер считает, что «маленькие мошенничества считаются преступлениями, а большие – историческими деяниями».

Историю сравнивают с самым увлекательным романом, со штрафным реестром человечества, с квинтэссенцией бесконечного числа биографий. Несколько ближе к теме настоящей книги высказывание Вислава Брудзинского о том, что «история фальсифицируется теми самыми людьми, которые делают ее», а также приведенное в качестве эпиграфа высказывание австрийского поэта Макса Мела о связи истории с мифом. Но вернемся к нашему определению истории как модели прошлого и посмотрим, что можно сказать об оной.

История, в первую очередь – это размытая модель прошлого, что уже кратко подчеркивалось выше. Эта модель столь сложна, что никто практически не в состоянии сконцентрировать ее в одном человеческом мозге. Поэтому наша глобальная модель прошлого или т.н. всемирная история разнесена по многим отдельным мозгам человеческим, по отдельным индивидуальным моделям прошлого и существует только в форме такой коллективной модели как совокупность миллиардов различных индивидуальных моделей.

Я специально говорю о миллиардах, чтобы подчеркнуть, что модель прошлого не является собственностью некой касты священнослужителей и подконтрольна им только в определенной мере. Представления человечества в целом об его прошлом базируются на религиозной проповеди этой касты, на религиозном по характеру преподавании истории в школах, на художественно-исторической литературе (большинство людей не делают большого различия между историческими романами и повестями и писаниями историков), на экранизациях этой литературы в кино и на телевидении и на других представлениях фрагментов глобальной исторической модели в средствах массовой информации.

Каждый индивидуальный носитель нашей общечеловеческой модели прошлого владеет только частью информации о прошлом (большинство людей – только весьма скудной частью глобальной модели), причем в течение жизни человека его индивидуальный срез модели прошлого претерпевает существенные изменения как за счет забывания, так и за счет получения новой информации о глобальной исторической модели одним из названных выше путей.. В этом – одно из проявлений размытости глобальной исторической модели. Взаимоотношение индивидуальной и коллективной памяти о прошлом подвергается анализу в статье французского социолога Мориса Хальбвакса или во французском произношении Альбвакса (Maurice Halbwachs, 1877-1945) „Коллективная и историческая память“, русский перевод которой помещен в сборнике [Габович2].

Альбвакс – как и многие другие - тоже путает историю и прошлое и утверждает, что история единственна (последнее относится к прошлому, а не к имеющей многочисленные версии истории). Правда, он понимает невозможность полного отождествления истории с прошлым и делает неуклюжую попытку («история – не все прошлое, но она и не все то, что остается от прошлого») сформулировать различия между этими двумя понятиями. Но зато он хорошо видит пределы исторической памяти: «Тот мир, который мы еще рассматриваем вместе с нашими дедушками и бабушками, как будто внезапно исчез (я бы сказал, что он исчезает постепенно, день за днем – Е.Г).

Поскольку у нас почти не остается воспоминаний, выходящих за рамки семейного круга, об отрезке времени между тем, что закончилось задолго да нашего рождения, и периодом, когда нашими мыслями овладевают современные интересы нации, все происходит так, как будто и в самом деле наступил перерыв, во время которого мир пожилых людей постепенно стирался, в то время как картина наполнялась новыми персонажами.» [Габович2], стр. 29.

Таким образом, разные члены общества уже из-за различия в возрасте имеют разные индивидуальные модели прошлого. «Фукидид считал события, отстоявшие от него всего на одно поколение, «отдаленными», а сведения о них – не заслуживающими доверия.» [Барг], стр. 41. Для Альбвакса коллективная память, включающая историю и отличная от оной, выступает в качестве внешней для индивидуальной, в то время как я считаю индивидуальную память частью коллективной, а под внешним носителем исторической информации по отношению к коллективной модели прошлого понимаю совокупность книг и статей, фильмов и иных изобразительных средств, посвященных теме прошлого, археологические артефакты и вообще физические результаты раскопок.

Размытость нашей модели прошлого проявляется и на более высоких агрегатных уровнях: локальных, национальных, конфессиональных, цивилизационных. Поэтому, говоря о, скажем, германской истории, следует уточнить, идет ли речь об истории германцев (что бы мы под этим ни понимали) или об истории в германском понимании (т.е. об истории, созданной коллективом людей, воспринимающих себя как германцы или их потомки). Все эти варианты коллективных моделей прошлого влияют на индивидуальные модели, а через них и на другие групповые модели. По словам Альбвакса «между индивидуумом и нацией существует много других , более ограниченных групп, которые тоже имеют свою память (и свою коллективную модель прошлого – Е.Г.) и трансформация которых гораздо более прямо воздействует на жизнь и сознание их членов» (стр.41).

Размытой является и временная компонента модели прошлого. Даже наши представления о течении времени неоднозначны. С одной стороны, мы плывем в потоке времени и считаем, что описываемое историей время лежит в прошлом. С другой стороны, история всегда начинается для нас сегодня. Мы всегда смотрим на прошедшее глазами современности, наших сегодняшних знаний, нашего сегодняшнего мышления. Сегодня мы видим прошедшее не так, как его видели предыдущие поколения. В каком-то смысле историческое время течет вспять. Лотман характеризует особенности исторического времени (вернее, представления историков об оном) такими словами:

История развивается по вектору (стреле) времени. Направление её определено движением из прошлого в настоящее. Историк же смотрит на изучаемые тексты из настоящего в прошлое. Представлялось, что сущность цепочки событий не меняется от того, смотрим ли мы на них в направлении стрелы времени или с противоположной точки зрения. Марк Блок, симметрично озаглавив две главы своей итоговой книги - "Понять настоящее с помощью прошлого" и "Понять прошлое с помощью настоящего", - как бы подчёркивал тем самым симметричность направления времени для историка.

Лотман возражает историкам и их представителю: «История - асимметричный, необратимый процесс. Если пользоваться образом Марка Блока, то это такой странный кинофильм, который, будучи запущен в обратном направлении, не приведёт нас к исходному кадру. Здесь корень наших разногласий.» Для Лотмана историческая информация не позволяет однозначно реконструировать прошлое. Он не исключает возможности того, что в одном варианте восстановленного «прошлого» его «герой погибнет в 16 лет на баррикаде, а в другом - в 60 лет будет писать доносы на соседей в органы госбезопасности».

 

 

Модель, которую все время пишут заново.

 

Интеллектуальной честности нам не хватает сегодня никак не меньше, чем во времена Ницше. «Самый опасный продукт, вырабатываемый химией интеллекта», история едва ли вскоре исчезнет из наших умственных обычаев. Поэтому задача историка сегодня состоит в том, чтобы понять, как история создается и функционирует в настоящем. Иными словами, историк, организующее начало истории, есть вместе с тем и ее подлинный предмет.

Н.Е. Копосов, Как думают историки, М.: НЛО, 2001, стр. 308.

 

О.Л. Вайнштейн в книге «Западноевропейская средневековая историография» (Москва, 1964) так описывает непрерывный процесс актуализации глобальной модели прошлого: «Общественное внимание к истории и признание ее значения определяется во все времена ее актуальностью, т.е. ее тесной связью с современностью, определяемой не сюжетом исторического произведения, а характером его трактовки. Гуманисты XV-XVI вв., занимаясь даже историей древнего Рима, [...] отвечали на вопросы, поставленные современной им жизнью и вызывавшие общественный интерес.»

Арнольд Тойнби так охарактеризовал процесс постоянной подгонки истории под современные воззрения: «История должна быть снова и снова написана заново. Не потому, что стали известными новые исторические обстоятельства, а потому, что изменилась точка зрения того, кто пытается историю обозреть».

Даже отсчет времени ведется в основном от сегодняшнего дня: три дня тому назад, на прошлой неделе, во втором месяце этого года, пять лет тому назад - вот вполне привычные нам ориентиры во времени. Датировка, привязка к жестко фиксированной временной шкале с закрепленной намертво точкой отсчета служит нам лишь вспомогательным средством. Говоря 30-го августа 2006 г., что родился 30-го августа 1938 года, я на самом деле имею в виду, что родился 68 лет тому назад. Меньше всего меня при этом интересует тот факт, что к моменту моего рождения якобы прошли 1938 лет со дня предполагавшегося когда-то кем-то рождения какого-то Иисуса Христа, о котором даже не известно толком, жил ли он когда-либо на самом деле.

Изменения претерпевает и исходная информация, использовавшаяся для построения модели прошлого. Казалось бы, объем исторической информации должен со временем уменьшаться: гибнут рукописи, архивы, книги. Да, эти процессы идут и действительно уничтожают часть исторической информации.. На самом же деле суммарный объем исторической информации введенной в обиход историками постоянно растет.

И не только за счет ввода в историю моделей (описаний) все новых и новых лет и поколений (вскоре после возникновения идеи истории у человечества была информация о нескольких последних поколениях; на сегодня ее накопилось про несколько десятков поколений), но и в связи вводом в оборот все новых и новых географических областей и населяющих их народов, у которых не было никакой (придуманной) модели прошлого или которые имели представления о прошлом, не выраженные на общепринятом языке понятийного аппарата историков (такие модели подправляются и «переводятся» на единый язык глобального моделирования прошлого).

В «истории под знаком вопроса» я подробно рассказал в главе 6 «Историческое мифотворчество на службе национализма» о придумывании истории в странах Закавказья, на Балканах, на Ближнем Востоке и в странах Африки. При этом модели прошлого пишутся по заказу националистических лидеров новых наций в соответствии с их представлениями о возможности инструментализации истории для целей политической борьбы, агитации в массах и активизации населения на борьбу за достижение их эгоистических, а порой и просто низменных целей. Говоря о находящихся в распоряжении историков текстах и о том, что историку в процессе моделирования прошлого приходится преодолевать многочисленные трудности, Лотман писал:

«И, наконец, на высшем уровне текст кодируется идеологически. Законы политического, религиозного, философского порядка, жанровые коды, этикетные соображения, которые историку приходится реконструировать на основе тех же текстов, порой попадая в логически порочный круг, - всё это приводит к добавочному кодированию. Разница в уровнях сознания и целях деятельности между автором текста и читающим текст историком создаёт высший порог декодирования.»

Добавлю от себя, что на практике большинство историков не в состоянии преодолеть те трудности, о которых говорил Лотман. Более того, вместо их преодоления историки используют возникающие многозначности для достижения своих идеологических целей.

Увеличение объема исходной исторической информации идет за счет ввода в обращение все новых и новых источников (находки в библиотеках и архивах, археологические находки письменных источников, появление новых интерпретаций неписьменных артефактов, описание новых археологических изысканий и т.д.). Причем идет накопление исторической информации и в форме абсолютного увеличения ее объема, и в форме повышения ее доступности для исследователя (относительное увеличение объема).

Большая часть этого прироста исходной исторической информации приходится на выдумки историков. Почти по любому конкретному вопросу у историков можно встретить с десяток различных вариантов информации, отличающихся цифрами и интерпретациями. Так о длине Великой китайской стены чуть ли не каждый источник дает свою числовую оценку. Но ведь не каждый начнет сравнивать различные энциклопедии и книги и поэтому лишь единицы понимают, что все это многообразие цифр от 1500 км до 50000 км говорит только об одном: об отсутствии у историков четких определений (что такое Великая китайская стена, что включать в нее, а что нет) и точной информации об описываемом ими объекте (стена в принципе должна бы иметь одну конкретную длину, а не удлиняться на тысячу с лишним км. в соответствии с декретом правительства)

В «истории под знаком вопроса» я подробно рассказал о мифотворчестве историков, о том, какую огромную роль играют фальшивки в ТИ. Я рассказал о некоторых фальсификаторах XIX и XVIII вв. (фальсификация истории в недавно закончившемся веке у многих читателей еще свежа в памяти), о поддельных дарственных средневековых европейских правителей, о семейной фирме по подделке якобы античных китайских рукописей, о фальшивой истории преследования ведьм и о мотивах авторов подделок. Подделываются произведения искусства, археологические артефакты, рукописи и книги, все, что может принести материальную выгоду и славу автору подделок. В одном из докладов на Историческом салоне в Карлсруэ я рассказал о выдуманной истории каннибализма, озаглавив его «Каннибальская ложь историков».

Даже мифология подвергается фальсификации. В главе 7 названной книги (она носит название «Мифы предыстории») я показал, что эпосы многих народов Европы являются литературными подделками и отражают не память народа, а литературную моду конца XVIII и XIX вв. и представления написавших их в эти два века лиц о том, как по их мнению должна выглядеть мифология соответствующего народа.

 

 

Многообразие моделей прошлого определяется законами динамики памяти.

 

Историю прочно держали в своих руках государство, наука и деятели культуры, которые постепенно придавали форму коллективному духу нации.

Сегодня воспоминание является местью слабых и аутсайдеров, тех, кому прежде был закрыт путь в историю.

Пьерр Нора, в статье «Взрывы воспоминания», газета «Ди Вельт» от 20 авг. 2001 г.

 

В уже цитированной книге «Память о войне. 60 лет спустя. Россия, Германия, Европа», на 780 стр. рассматривается развитие памяти о Второй мировой войне. Иными словами, здесь анализируются разные аспекты возникновения исторической картины сравнительно недавнего по историческим масштабам, но судьбоносного события, которое характеризуется в книге как центральное для всего 20-го века. И хотя на эти 60 лет приходится невероятное развитие средств массовой информации, а в последние 10 с лишним лет их традиционная палитра пополнилась таким демократическим средством коммуникации как Интернет, мы можем с грустью констатировать, что на пути создания адекватной картины рассматриваемого авторами книги масштабного события стояли и стоят мощные силы, противодействующие кристаллизации полной, детальной и, главное, правдивой картины этого недавнего прошлого.

Какие основания имеют историки для уверенности в том, что в прошедшие века на пути формирования достоверных картин прошлого не стояли еще более мощные силы, которые в условиях отсутствия СМИ могли почти произвольно формировать картины прошлого в своих собственных интересах, могли еще эффективнее, чем в наше время воздействовать на формирование памяти поколений о прошедших войнах и прочих важных событиях?

Особое внимание в книге уделяется именно феномену памяти как «особого предмета научного изучения и осмысливания» (стр. 4). Иными словами, в книге идет речь о возникновении одной из моделей прошлого во всем ее многообразии. По крайней мере в России историческая память, т.е. процесс оформления модели прошлого, лишь в отдельных немногочисленных случаях воспринимается как «отдельный предмет общественного обсуждения и научного исследования» (стр. 5). А там, где нет общественного контроля, заправляющим СМИ силам ничего не стоит формировать память целого народа в своих идеологических и политических интересах.

Целью книги является не переписывание истории Второй мировой войны, а изучение процесса становления моделей прошлого в течение прошедших после ее окончания 60 лет. Задается вопрос о том, как трансформировались объем, содержание и структуры моделей этой войны, «как память становилась ареной политической борьбы и весомой ставкой в геополитической игре». (стр. 7). Во введении к книге поясняется, что речь в ней идет о сегодняшнем дне и далее раскрывается, о чем книга в частности:

«О том, как отдельные фрагменты прошлого вытеснялись в глубь общественного и индивидуального сознания, а на их месте создавались «новые» воспоминания, как вытесненное вновь всплывало, и подчас в сильно преображенном виде. О том, как прошлое живет в настоящем, отбрасывая свою тень в будущее. О том, как вытеснение из социальной памяти травматичных моментов прошлого соседствует с их продуктивной исторической проработкой. О коллективной памяти и об отношении людей к своему и чужому прошлому. О функциях памяти и о формах ее воплощения в литературе, кинематографе и музыкальных произведениях, монументальных мемориалах и архивах, устных и письменных свидетельствах, правительственных и неправительственных организациях и, наконец, в средствах массовой информации. О сегодняшних «войнах памяти», разворачивающихся как между отдельными странами, так и между отдельными социальными группами.» (стр. 7)

Замените здесь слово «память» на слова «модель прошлого» и вы получите перечисление разных форм жизни и динамики наших исторических представлений о конкретном масштабном историческом событии. Впрочем речь идет даже не о самой модели прошлого, а о динамике этих моделей, о закономерностях их изменения и вариации. И здесь современная Россия еще не ушла далеко от Советского Союза:

«Память о Великой Отечественной войне еще редко осознается как вопрос, не совпадающий с изучением истории войны и признанием ее «государственного значения». Предлагаемые историками новые трактовки военной истории зачастую воспринимаются как «осквернение памяти». [...] Но главное — голос воевавшего народа, голоса ветеранов войны по-прежнему узурпирует верховная власть. На создание виртуальной реальности «нашего славного боевого прошло­го», к которой и будут апеллировать готовящиеся празднества по случаю 60-летия Победы, тратятся средства, не сопоставимые с теми, что идут на повседневные нужды победивших ветеранов. Сегодня, так же как и в советское время, память о войне скорее служит легитимации политического режима, нежели имеет непосредственное отношение к самой войне. Контроль над прошлым оказывается необходимым ус­ловием контроля над настоящим. […] В преддверии юбилея было прекращено расследование расстрела польских офицеров в Катыни. Пакт между Гитлером и Сталиным «выпал» из памяти общества так же, как и террор, проводившийся совет­скими оккупационными властями на аннексированных территориях в Восточной Европе. Забыты советские военнопленные — жертвы двух диктатур, «освобожденные» из гитлеровских лагерей для того, чтобы мгновенно оказаться в сталинских. Забыт, наконец, тот режим несвободы, который был установлен в результате победы над Германией в оккупированных советскими войсками странах Восточной Европы, что по-прежнему осложняет сближение между Россией и странами бывшего «соцлагеря».» (стр.8-10)

Я не в состоянии пересказать здесь самые интересные наблюдения за процессом формирования коллективной памяти, представленные в 40 с лишним отдельных статьях сборника, а также в изложении дискуссии на тему о памяти о войне в современных российских СМИ и в материале об исторических документальных фильмах немецкого телевидения. Хочу только отметить, что подмеченные в сборнике трудности на пути создания правдивой и объективной исторической картины Второй мировой войны проявлялись и в более близкое нам время. Например, в ходе войны в Сербии войска НАТО проводили довольно сильную цензуру информации, поступающей из Косово в остальной мир. Картина повторилась и в ходе войны в Афганистане.

Таким образом, искажение картины событий – черта, присущая самым разным политическим режимам. О том, как в СССР, а затем в ставшей самостоятельным государством Российской Федерации формировалась официальная модель происходившего в ходе Афганской войны, рассказано в статье Натальи Даниловой «Мемориальная версия Афганской войны (1979-1989 годы)» на стр. 262-281 сборника. В политике государства, грубо контролировавшего во все годы войны советские СМИ, автор выделяет четыре основных этапа

  1. Замалчивание военного характера операций в Афганистане (1979-83 гг.).

  2. Вынужденное (из-за многотысячных потерь) признание участия в войне, замаскированное уткой об Ограниченном контингенте советских войск, временно находящихся в – на самом деле оккупированной - Демократической Республике Афганистан (с начала 1982 г. по начало перестройки)..

  3. Героизация советских участников военных операций в Афганистане (1988-1994 гг.).

  4. Попытка легализации Афганской войны путем приравнивания ее ветеранов, как и ветеранов других тайных войн Советского Союза (Греческой гражданской, Корейской, Вьетнамской, Ангольской гражданской и т.п.), к ветеранам Великой Отечественной Войны, и придания ей «нормального» и легитимного характера (с 1994 г. по наши дни).

Я рассказываю об этом не для того, чтобы еще раз заклеймить позором искажавших историю лгунов из Политбюро Компартии СССР, а чтобы показать, как на протяжении одного единственного поколения одна за другой возникали и наполнялись «историческими» доказательствами четыре разные версии одного и того же исторического события. И если кто-либо думает, что в прошлом каким-то сверхобъективным историкам кто-то позволял писать совершенно объективные хроники тогдашних войн и правдиво описывать иные события и что этим хроникам позволяли спокойно пылиться на полках в течение столетий, то я могу только поразиться наивности таких оптимистов, верящих в близость к истине пресловутой ТИ.

 

 

Аксиоматичность традиционной истории

 

Аксиома по определению недоказуема.

Аксиома - от греческого: суждение, «считающееся достойным».

Аксиома это то , что не требует доказательства, то что явно, а иначе ПРОГНОЗИРУЕМО в каких-то граничных условиях, достаточно широких, привязанных к его физической сущности и интеллекту. И эти граничные условия могут быть разными. В реальном обучении аксиому преподносят на уровне ВЕРЫ. Это есть, и не требует доказательств, размышлений. Нечто религиозное.

Но не очень заостряется внимание, на основе чего построена и преподносится как почти АКСИОМА эта модель.

Это не как в науке, где аксиома - это аксиома, пока не приходит столько отрицающих эту аксиому факторов, что нечего делать - и заменяют всю науку.

Из интернета

 

Поиск в интернете по ключевым словам «аксиоматичность истории» и «аксиоматичность хронологии» никакого результата не дал. Не помогло и введение в поисковую машину вариантов поиска по словам "Аксиоматическая история", "Аксиоматическая хронологи, " и "Аксиомы хронологии". Только, когда я задал словосочетание "Аксиомы истории" появились первые признаки того, что Интернет еще жив. В восьми найденных текстах это словосочетание использовалось в таких, например, выражениях:

  • Разжадничались, разжирели, аксиомы истории забыли: НЕ ПИЛИ СУК, НА КОТОРОМ СИДИШЬ.

  • Вообще, история не наука, но постепенно стали вырисовываться некоторые “истины и аксиомы” истории.

  • Публикация вводит в научный оборот уникальные тексты, позволяющие во многом переоценить некоторые аксиомы истории русско-советской культуры.

  • Ты хочешь сказать, что каждому надо быть историком, чтобы знать основные аксиомы истории, тем более современной?

  • Аксиомы истории с течением времени становятся настолько привычными, что их уже невольно подвергают сомнению.

  • Это бесспорные аксиомы истории и современных реальностей мира.

Как мы видим, об аксиоматичности истории принято говорить в переносном смысле. Это, скорее, элемент журналистского стиля, чем прочно «заякоренное» в гуманитарных науках понятие. Вряд ли существует историк, признающий аксиоматичность своей науки. И, тем не менее, эта паранаука имеет ярко выраженный аксиоматический характер с одним важным отличием от такой, например, аксиоматической науки как современная математика: в истории ее аксиоматичность не осознается и не признается самими историками. Причина этого явления в том, что в их головах и по сей день царит путаница на предмет разграничения двух основных исторических понятий: прошлое и история.

Прошлое реально существовало на уже не доступном (или крайне ограниченно и неточно доступном) нашему наблюдении отрезке времени. В нем действовали реальные люди с реальными биографиями, реальные людские коллективы на реальных территориях. В истории же «действуют» отражения, образы немногих из этих людей, а кроме того, бесчисленные фантомы - продукты человеческого воображения, объявленные историками историческими личностями, причем они часто помещаются историками в выдуманные исторические эпохи, в придуманные ими государственные образования. Даже география истории является весьма спорной и опровергается, например, из соображений физической географии или демографии.

Выдуманными личностями, скорее всего, являются все персонажи древней и многие персонажи средневековой истории, например объединитель Европы император Карл Великий. Примерами выдуманных людских коллективов могут служить никогда не существовавшие гигантские армии выдуманного прошлого. Выдуманы и битвы, в которых эти фантомные армии одерживали фантомные победы (коим археологи не находят никаких доказательств). Выдуманы (или перенесены в другую эпоху) все древние империи. Существуют обоснованные сомнения в правильности локализации многих древних стран и городов.

В реальном прошлом происходили реальные события, воспринимавшиеся современниками как таковые с большей или меньшей степенью уверенности в этом. В истории происходят фантомы немногих из этих событий и множество постулированных историками событий, большая часть которых ими просто придумана. Но даже и в случае реально происходившего определение образа «события» может зависеть от вкуса историка, от его ментальности и от его принадлежности к тому или иному варианту культуры.

Даже, если полученная историком скромная информация о прошлом и оказалась свободной от выдуманных лиц и событий, то и тогда историк вынужден провести на основании этой информации распознавание образов (таких как «историческое событие», «исторический эпизод», «исторический процесс» и т.п.), которое всегда соответствует не тем правилам, которые существовали в моделируемом фрагменте прошлого, а которые населяют голову историка и возникли в современный ему век. Как сказал Юрий Михайлович Лотман в статье "Изъявление Господне или азартная игра? (Закономерное и случайное в историческом процессе) " (см. [Лотман]),

«С точки зрения разных культур, различных жанров и даже в пределах одной культуры одно и то же реальное событие может выступать как достойное письменного закрепления, превращения в текст или недостойное этого. Так, например, в скандинавских средневековых хрониках и в русских летописях фиксировались военные столкновения, распри, кровавые происшествия. А если ничего подобного не совершалось, то считалось, что вообще событий не было. В исландских сагах в таких случаях говорилось: "всё было спокойно", в русских летописях летописец, вписывая в летопись год, оставлял пустое место или писал "мирно бысть". Представление о том, что является историческим событием, производно от типа культуры».

Великие империи прошлого выдумывались современниками Османской и Британской империй по образцу и подобию оных. Огромные китайские флотилии выдумывались в эпоху голландской морской экспансии по образцу испанской армады. Сами же корабли этих флотилий описывались на основе фантастических трансформаций описания современных автору крупных голландских купеческих и военных судов. Флоты древних греков и римлян и их корабли списывались и срисовывались с таковых Венецианской и Генуэзской республик.

Эти созданные историком аксиоматические образы и являются исходными объектами той истории, той исторической картины, той модели прошлого (вернее, его фрагмента), в разработке которой он участвует. Он их постулирует, не понимая этого, убеждая себя в том, что он объективно или хотя бы с максимальной возможной объективностью их описывает. И потом он работает с этими постулатами, делает из них выводы и приписывает оные прошлому, не понимая всей их условности, не осознавая того, что им создана аксиоматическая система для исследуемого им фрагмента прошлого и на ее основе строится аксиоматическая модель прошлого (чем и является история или по крайней мере ее большая часть).

Конечно, дело не ограничивается принятием аксиом типа историческая личность, исторический факт, исторический эпизод, историческое событие. Аксиоматизации подвергается и представление о т.н. исторической динамике, о географии прошлого, об его демографии и о разных других важных параметрах, например, о социальной структуре общества. И все это происходит бессознательно: историк уверен, что он восстанавливает прошлое, описывает его, не понимая аксиоматического характера своих действий и того, что он расписывает не само прошлое, а его модель.

 

 

Аксиоматичность хронологии в господствующем учении о прошлом

 

В истории нельзя вернуться назад дальше чем – если хотя бы это возможно – до года 1500.

Эдвин Джонсон, Письма Павла (Edwin Johnson, The Pauline Epistles, 1894)

 

Создание аксиоматической системы для моделирования прошлого включает и постулирование хронологии. Аксиоматический характер последней ярко проявляется практически в любой исторической монографии. Нужно только внимательнее вчитываться в очередное историческое произведение и постоянно задавать себе вопросы: «Как он это получил? Как обосновывает? Откуда выводит? Почему так думает?». Задавать при каждой приведенной автором дате. Задавать не для того, чтобы получать ответы на эти вопросы (почти никогда или по крайней мере очень часто в монографиях историков ответы на эти вопросы не содержатся, а если и содержатся, то имеют форму отсылки к другому историческому произведению или к их цепочке, что, правда, осложняет нахождение первоначального хронологического постулата, но никоим образом не исключает существование оного. Если, конечно, некоторые из ссылок в этой цепочке не выдуманные, не несуществующие на самом деле.

Задавать сформулированные вопросы нужно для того, чтобы осознать, как часто эти вопросы остаются без какого-либо ответа. Ярким примером плодотворности вопросительного подхода может служить попытка прочитать таким образом книгу Хартмута Шмёкеля «Месопотамия» (Schmökel, Hartmut. Mesopotamien. Essen: Phaidon /Emil Vollmer, ISBN 3-88851-091-0), в которой без малейшего обоснования уже в заголовках глав постулируется грубый хронологический костяк. Заголовки эти выглядят следующим образом:

  1. Древнейшие шумеры. Урук, 2900 до н.э.

  2. Эпоха Джемдет-Наср. Урук, 2800 до н.э.

  3. Киш и города на Дижала. Киш 2600 до н.э.

И так далее до последнего раздела:

12. Короли халдеев и Набонид. Вавилон, 570 до н.э.

Правда, хронологическая часть заголовка дана чуть меньшим шрифтом и в его второй строке (я выделил ее курсивом). К тому же она стыдливо отодвинута на правый край страницы, а в оглавлении вообще опущена. Это, конечно, демонстрирует понимание автором ненаучности такого подхода в случае объявления его фантазий описанием реального прошлого, к чему он изо всех сил стремится. Но это не меняет ее аксиоматичности: никакого обоснования этим хронологическим оценкам автор не приводит. И это в книге, которую профессора университетов рекомендуют своим студентам для изучения истории Ближнего Востока!

Более того, и все остальные хронологические данные приводятся в книге в той же аксиоматической манере без малейшей попытки обосновать их. Впрочем, для аксиоматической системы это и не требуется. Правда, при честном выделении хронологических аксиом автор смог бы вывести некоторые из дат из этого хронологического базиса и тем самым облегчил бы работу любого любопытного читателя, которому может прийти в голову попытаться перепроверить истинность построенной автором хронологии. Зная авторские аксиомы, читатель смог бы ограничить свой анализ проверкой их достоверности и правильности использованных автором аргументов, если он применяет таковые для вывода не постулированных в наборе хронологических аксиом дат.

Парадокс заключается лишь в том, что автор задает хронологическую аксиоматику в полной уверенности, что читатель примет ее за реальную хронологию описываемого им якобы действительного прошлого. На самом же деле речь идет о воображаемом историком прошлом, о прошлом, моделируемом им на основании не сформулированных точно аксиом. При этом содержательная часть построенной им модели прошлого тоже носит ярко выраженный хронологический характер.

Хронология чаще всего аксиоматически задается в форме хронологических таблиц и большинство историков просто пользуется той или иной аксиоматической системой такого рода. Небольшие разночтения между такими сборниками таблиц, как правило, игнорируются. Таблицы эти могут отличаться выбором удостоившихся включения в хронологическую аксиоматику «исторических событий», шрифтом, формой таблиц, годом издания и другими техническими параметрами. Общим для всех них остается при этом чисто аксиоматический характер задаваемой «исторической» информации (кавычки здесь должны подчеркнуть, что таблицы моделируют прошлое, а не описывают его).

Работа каждого очередного историка начинается с ознакомления с уже существующими аксиоматическими системами предшественников и сводится к более или менее радикальной переформулировке основных аксиом по рассматриваемому фрагменту прошлого. При этом могут использоваться дополнительные «источники» или археологические находки и гипотезы археологов, критика коллег на предмет не полного соответствия предыдущего аксиоматического описания исследуемого исторического объекта их нынешним представлениям о данном периоде прошлого. Но главным побудительным мотивом историка является заложенная в его сознании современная схема распознавания образов прошлого.

Описанная процедура аксиоматического описания прошлого не должна ни в коем случае рассматриваться как чистая критика в адрес истории как области гуманитарного знания. Точно так же поступают и математики, и представители естественных или эмпирических наук. Они тоже сначала дают определения для основных понятий, потом на их основе дают определения более сложных понятий и начинают распознавать объекты и явления, которые нужно исследовать и описать. В этом нет ничего плохого, так работает наука. Недостатком является не применение аксиоматического метода в истории, а неспособность историков осознать, что они это делают и их неистовое отрицание данного факта.

Если бы историки осознали аксиоматический характер своих моделей прошлого, они были бы вынуждены овладеть техникой построения аксиоматических систем и тем самым внесли бы большую ясность в уровень наших сегодняшних представлений о прошлом. Им пришлось бы различать постулаты моделей от установленных неким неаксиоматическим способом «теорем о прошлом». Тогда они не скрывали бы от читателей способ доказательства (пусть чисто гуманитарного, исторического) этих «теорем» и каждый читатель мог бы при наличии желания и умения проверить правильность доказательств. Убедившись пару паз в том, что приведенным авторам доказательствам или обоснованиям можно доверять, читатель стал бы с большим доверием относиться ко всему историческому труду.

Упрек по адресу историков сводится только к тому, что они не осознают аксиоматического характера своих построений, фантастичности некоторой части исходного материала этих построений, субъективности их моделей прошлого, их зависимости от современной и предшествующих эпох. И второй упрек связан с этим первым: неспособность принять соответствующую критику к сведению и начать вести свою работу с поднятым забралом и с открытыми глазами. Качество работ историков возросло бы в огромной мере, если бы они освоили такой доказательный метод обращения с историческим материалом.

Не с аксиоматическим характером истории следует вести борьбу, а с лживостью историков, которые, улетая на Луну, говорят жене, что пошли прогуляться по соседнему парку. И с их темнотой, из-за которой они никак не могут понять, что на самом деле не идут в парк, а улетают в дальнее космическое путешествие.

Благодаря коллективному гипнозу, в состоянии которого подавляющее большинство историков постоянно пребывает, гипнозу, объявляющему раздумья о характере исторической исследовательской работы излишними, крамольными, враждебными, историки сами начинают думать, что они, садясь в очередной раз в космический корабль аксиоматического фантазирования, идут на прогулку по парку, только не расположенному по соседству, а разбитому на другой окраине города (хотя бы малую толику своей лживости они все же должны понимать!).

 

 

Заключение: Критика истории как начало новой науки прошловедения

 

Прошловедение = наука о моделировании прошлого -- Mineviku õpetus (эст.) - La massima de passado (ит.) - Doctrina de passado (исп.) – Vergangenheitslehre (нем.) - Study of the past (англ.) – Modelling of the past (амер.)

Международный словарь математических терминов, М.: Физматгиз, 2020.

 

История – это гуманитарная область, в которой преимущественно гуманитарными методами и с малой долей самокритичности осуществляется моделирование прошлого.. Современные историки – это каста служителей религии прошлого, утрясенной историками предыдущих поколений до состояния, когда даже самые грубые несоответствия между моделью (мировой историей) и моделируемым объектом (прошлое) не сразу заметны невооруженным глазом и видны только привыкшему к аналитическому мышлению критику моделей прошлого.

Критика истории и, в частности, российская Новая Хронология – по крайней мере с точки зрения современного состояния дел – не являются частью исторической «науки». Мы не историки и, как правило, не хотим ими быть. Мы, критики паранауки, отвергаем так называемое историческое мышление при котором написанное неизвестно когда и неизвестно кем имеет явные преимущества перед логикой и законами природы.

Критика истории или, как я ее называю в «Истории под знаком вопроса», историческая аналитика - это отдельная отрасль знания, которая предполагает гораздо более высокий уровень междисциплинарности, чем на практике реализуется в современных традиционных исторических и хронологических исследованиях. Некоторые черты исторической аналитики были описаны выше в данной главе в сравнении с ТИ, которую историческая аналитика исследует.

Историческая аналитика распадается на две большие части:

  1. Критическое рассмотрение ТИ и выявление противоречий в ней

  2. Попытки реконструкции прошлого путем создания моделей, свободных от выявленных в ТИ недостатков.

Первое направление является ведущим как в российской Новой Хронологии Фоменко и Носовского и в российской же альтернативной истории вне Новой Хронологии, так и в западной исторической аналитике. Здесь вскрываются все те проблемы в ТИ, о которых говорится в этой части книги. Если здесь и происходит реконструкция, то не самого прошлого, а того, как создавалась история, как выковывалась хронология, как совершались ошибки в моделировании прошлого и как происходило бетонирование неверных представлений о нем. Кстати, большинство томов упомянутого в главе 1 семитомника Фоменко и Носовского посвящены именно критическому анализу ТИ, хотя в каждом из них и рассматриваются определенные наметки реконструкции прошлого.

Второе направление представлено в первую очередь в работах Фоменко и Носовского в четырех книгах тома 5, посвященного реконструкции прошлого. Некий вариант реконструкции представлен и в книге «Империя» названных авторов. Другой вариант реконструкции прослеживается в работах Георгия Михайловича Герасимова под общим названием «Теоретическая история». Это книги «Прикладная философия», общим для которых является попытка описать логику развития цивилизации, закономерности такого развития и показать не только, что они противоречат ТИ (в этой части они относятся к пункту 1 моей классификации), но и возможность описания в грубых чертах основных этапов прошлого развития человечества.

 

 

Литература

[Барг] Барг, М.Г. Эпохи и идеи. Становление историзма, М.: Мысль, 1987.

[Вайнштейн] Вайнштейн, О.Л. Западноевропейская средневековая историография, М.-Л.: Наука, 1964.

[Габович] Габович Е. Я. История под знаком вопроса, СПб.: Нева, 2005.

[Габович2] Габович М.Е. (редактор-составитель), Память о войне. 60 лет спустя. Россия, Германия/, Европа. М.: НЛО, 2005.

[Герасимов1] Герасимов, Г.М. Прикладная философия. М.: 2001

[Герасимов2] Герасимов Г.М., Теоретическая история, www.newchrono.ru

[Герасимов3] Герасимов Г.М., Теоретическая история, Часть 1, http://www.newchrono.ru/prcv/publ_index.htm

[Герасимов4] Герасимов Г. М., Реконструкция мировой истории, www.newchrono.ru

[Джокерc] JokersZitate“, Augsburg: Jokers, 2005.

[Кеслер] Кеслер, Я. Осознание сквозного времени, Электронный альманах „Арт&Факт“, №1, 2006. (http://artifact.org.ru/content/view/18/4/).

[Лотман] Лотман, Ю. М. Изъявление Господне или азартная игра? (Закономерное и случайное в историческом процессе). В сборнике "Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа", М.: Гнозис, 1994, стр. 353-363.

[Маркс] http://www.paf.li/

[Морозов2] Морозов, Н.А. Христос. История человеческой культуры в естественнонаучном освещении, в 7 томах, М.: Крафт+Леан, 1997-1998.

[Носовский1] Носовский Г. В., Фоменко А. Т.. Реконструкция. В 3 томах. Серия: Первый канон, М.: Римис, 2005 г .

[Носовский2] Носовский Г. В., Фоменко А. Т., Империя. В 2 томах. Серия: Первый канон М.: Римис, 2004

[Носовский3] Носовский Г.В., Фоменко А.Т., Фоменко Т.Н.. "Звезды. (Астрономические методы в хронологии. Альмагест Птолемея. Птолемей. Тихо Браге. Коперник. Египетские зодиаки)". М.: Римис, 2006.

[Пфистер] Pfister, Christoph. Die Matrix der alten Geschichte. Analyse einer religiösen Geschichtserfindung, Fribourg: Dillum, 2006 (www.dillum.ch)

[Фоменко6] Фоменко А.Т. АНТИЧНОСТЬ - ЭТО СРЕДНЕВЕКОВЬЕ. СПб.: НЕВА.2004.

[Фоменко7] Фоменко А.Т. Основания истории, Серия: Первый канон, М.: Римис, 2005.

[Фоменко8] Фоменко А. Т., Методы. В 2 томах. М.: Римис, 2005.

[Шмёкель] Schmökel, Hartmut. Mesopotamien. Essen: Phaidon /Emil Vollmer, ISBN 3-88851-091-0

 

 

Подписи к рисункам

Рис. 2.1 Как возникла история? Шехерезада рассказывала 1001 ночь свои сказки, чтобы спасти свою жизнь. Историки подхватили ее начинание и умудрились даже обратить его в прибыльное занятие. Теперь они хотят навязать свои сказки всему человечеству в качестве обязательной веры в прошлое. Именно в такое, какое они насочиняли. Картина «Шехерезада рассказывает сказки» художника Герберта фон Рейл-Ханиша (1898-1937). Проспект выставки в Музео ди Рома, 1933.

 

Рис. 2-2. В книге Н.Е.Копосова «Как думают историки» (М.: НЛО, 2004) нет иллюстраций. Зато ее черно-белая обложка хорошо передает мнение автора на тему, названную в заголовке его книги. Не совсем так думают историки, как простые (часто говорят: нормальные) люди. Как-то не так крутятся у них в голове шарики-ролики и зубчатые передачи. Но если народ их продукцию все же охотно читает, то, как опять же говорят, сам виноват.

 

Рис. 2-3. История любит прошлое. Как хищник свою добычу. Здесь изображена мраморная мозаика из Остии поздней античной поры (реставрация). После успешной охоты, как известно, хищник доволен и сыт. А еще недавно полный жизни объект охоты превращается в свое жалкое подобие, которое к тому же быстро раздирается зубами хищника на части и исчезает в его пасти. Прошлое в изображении историков, к сожалению, больше похоже на добычу хищника, чем на сумевшую убежать от нее потенциальную жертву.

 

Рис. 2-4. Начало истории. Бог создал мир и человека. А следовательно, и историю. Недаром же существовало несколько сот разных систем счета времени от «сотворения мира». Так как все эти сотворения произошли якобы в разное время (даты сотворения имели разброс в рамках временного отрезка длиной более чем в три с половиной тысячи лет), то не ясно, в каком из соответствующих миров мы живем и историю какого из них историки пытаются выдать за историю нашего мира. Одна из первых иллюстраций во «Всемирной хронике» Шеделя, изображающая Творца в начале его созидательной работы.

 

Рис. 2-5. Историки свято верят в существование античности в отстоявшее от нас на 2000 и более лет древнее время. В подтверждение они приводят богатейшие музейные коллекции «античных» ваз. Наверное, на каждой из них на донышке имеется четкая надпись «изготовлена в таком-то году до рождения Христа», сделанная собственноручно гончаром или художником, расписывавшим вазу. Рисунок из немецкой книги XIX века «История изобретений».

 

Рис. 2-6. На карте наверху слева точкой обозначена Троя. Ее в свое время поставил именно на этом месте пронырливый Шехерезада. На самом рисунке представлены чуть ли не десяток разных Трой, раскопанных прилежными немецкими археологами. Все замечательно, кроме одной малой малости: не найдено никаких свидетельств того, что хотя бы одно из сменявших друг-друга поселений на турецком холме Хизарлык было действительно Троей.

 

Рис. 2-7. Когда железная дорога была еще только недавним изобретением, то на нее приходили смотреть как на диковинный аттракцион. За вход брали деньги и катали любопытных по кругу. Время от времени вагоны поезда перекрашивали в соответствие с новой модой и снова поезд шел по кругу. Все время по одному и тому же кругу. Это мне ужасно напоминает деятельности историков. Списывая старую историю у предыдущих поколений своих коллег, они в своих описаниях оной все время вращаются по кругу, лишь чуть-чуть подкрашивая картину своими навеянными прогрессом актуалистскими выдумками.

 

Рис. 2-8. Одна из догм историков: великое переселение народов. Сомневаться в историчности оного не приходится (см. фотографию из журнала «Шпигель» №47 за 2006 г.), но споры о времени этого столь важного для всей последующей истории процесса продолжаются.

 

Рис. 2-9. С переселения народов начинается и немецкая история. Ее популярное изложение во всего лишь 12 томах представляет собой хороший пример того, что критики новой хронологии презрительно называют фольк-хистори (история для народа). Они хотят при этом сказать, что книги Фоменко и Носовского написаны на неприлично понятном широким массам уровне. Понятном не только в смысле понятности отдельных слов и фраз, чего добиваются и авторы изображенной книги, не только в смысле наличия большого числа иллюстраций, таблиц и схем, как это имеет место быть и в изображенной здесь книге, но и понятности постановок проблем, описаний сомнений и обоснований утверждений, чего ни об этой, ни о других книгах историков я бы не решился утверждать.

 

Рис. 2-10. Самым страшным преступлением новой хронологии историки считают тот факт, что она отличается от их традиционной версии. Они считают, что существовать имеет право только одно единственное и вечно правильное историческое учение. А вот природа не любит однообразия. На фотографии в журнале «Шпигель» №47 за 2006 г, из которой здесь приведен только фрагмент, показаны с десяток жаб и других симпатичных амфибий, отличающихся и цветом, и внешним видом. Так, может быть, новая хронология это просто некое приземистое толстое и зеленое описание прошлого после созданных историками черных и красных худых и длинноногих?

 

Рис. 2-11. Не ручаюсь за подлинность изображения (при сеансе не присутствовал), но в российской Вики (версии Википедии) приведен этот красочный портрет Скалигера. Подозреваю, что он создан современным компьютером. Но не в этом, собственно, дело. А в том, что Скалигер, живи он сегодня, весело бы смотрел на то, как историки рьяно защищают ТИ, никак ее не обосновывая. Он, небось, не относился к своим писаниям с их звериной серьезностью. Скорее с присущей романским романсье легкостью. И вообще, он немножко пошутил над историей, а она все приняла всерьез, а потом надулась и разразилась хронологией, которую и защищает зубами и когтями от любых посягательств критиканов и скептиков, с извращенной настойчивостью требующих обоснований и пояснений.

 

Рис. 2-12. Корабль бездельников и тунеядцев по дороге в сказочную страну с молочными реками и кисельными берегами. Только не заставляйте нас работать и чего-то там исправлять или улучшать! Мы хотим сытно есть и легко жить. Средневековая аллегория, никакого отношения к историкам не имеющая. Любые параллели являются случайными и у автора нет ни малейшего поползновения сравнивать здесь историков с изображенными на картине шутами гороховыми.

 

2.13. А кто этот симпатичный мужчина? Представитель интеллигенции народов Севера? Полярник поневоле из числа челюскинцев? Или казахский акын в молодости? Постарайтесь угадать. Может быть, вам поможет ссылка на альбом портретов, откуда заимствован этот: «Türk Büyükleri“ (Великие турки), опубликован не ранее 1973 г. Куплен в Анкаре. Во всяком случае поразительное сходство с оригиналом служит хорошей иллюстрацией достоверности всего, что нам рассказывают историки о далеком прошлом. Ведь сумели же нарисовать так похоже самого Атиллу, жившего якобы в 395-453 гг. н.э. Значит, знают!

 

JSN Epic template designed by JoomlaShine.com