Russian
German

Уве Топпер

 ВЕЛИКИЙ ОБМАН. Вымышленная история Европы.      

 Планомерная фальсификация прошлого от Античности до эпохи Ренессанса.

"Нева", СПб, 2004
 

Главы 5-9 

Глава 5

 

                             ОТВОЕВАНИЕ ИСПАНИИ

 

Создается впечатление, что фальсификации собственной истории и истории противника была распространенной интеллектуальной игрой эпохи Возрождения. В игру эту охотно играли и в Испании. Я могу назвать имена трех людей, ответственных за определенную неклерикальную испанскую часть «Широкомасштабной Операции»: Педро де Медина, Хуан Витербо и Херонимо де ла Консепсьон. Их исторические и географические труды были настолько хорошо продуманы и убедительны, что и я сам в свое время поддался их обману (1977, гл. 22). Использованные источники были безупречны, так что многие их сведения подтверждаются сегодня в при археологической проверке на местности. Но даже это обстоятельство еще не делает «Хроники» подлинными. Несмотря на наличие соответствующих списков, доисторических иберийских царей никогда не существовало, как и царей древней Греции, Рима или Халдеи. Обладая прекрасными знаниями античности, поддельщики всех этих списков успешно имитировали историчность и порой «попадали прямо в очко», но очередность, датировка и имена собственные этих «правителей» суть чистый вымысел.

Существует королевский список, начинающийся с Тубала, первого царя Испании после Всемирного потопа в 2102 году до н. э. Тубал и начал заселять и осваивать страну, распространять в ней культуру. Далее следуют в пестрой последовательности звучные имена основателей городов и религиозных деятелей, предводителей кавалерии и меценатов наук, герои и мыслители, династические войны и завоевательные походы, даже изгнания. Всплывают такие известные имена, как Геркулес, Геспер и даже мятежник Како, которому посвящен период с 1303 до 1267 года до н. э. О Како рассказаны забавные эпизоды, так что он, за исключением датировки, выглядит почти как лицо историческое. «Если это и неправда, то хорошо придумано» говорят в этом случае итальянцы.

И по сей день многие ученые, раскапывая никому сегодня более не известные древние города, сведения о которых содержатся в подобных хрониках, поражаются достоверности описаний и принимают все за чистую монету. Однако руины древних городов и крепостей в эпоху Чинквеченто (XVI век) были известны гораздо лучше, чем сегодня, их было в то время трудно скрыть от любопытного взгляда современника. Руины эти описывали многочисленные любители старины, исследовавшие развалины в поисках сокровищ и произведений искусства.

В свое время меня должно было насторожить само имя основоположника, внука Ноя Тубала.40 В католической Испании только библейское имя давало шанс для привязки к мировой истории, куда нужно было поместить и древних иберийских царей. Или упоминание Геркулеса, который, в соответствии с легендой, путешествовал по западным странам. Такие «перекрестные подтверждения» слишком уж явно бросаются в глаза.

В 1977 году я писал (стр. 412): «Источники по древней истории Иберийского полуострова столь же надежны, как и истории других очагов цивилизации: Манефона из Египта, Бероза из Халдеи, Евсевия и т. д.». Сегодня я вынужден повторить эту фразу, вкладывая в нее прямо противоположный смысл: столь же «надежны», то есть никчемны (не обладают ни малейшей исторической ценностью).

И в этом случае тоже стал различим и ясен повод для фальсификации. Помимо повального увлечения поисками древних предков и величественного прошлого, из работы Педро де Медины, профессора в Алкале, вычитывается актуальный для того времени (1540) политический заказ испанских правителей: историческое обоснование и оправдание испанских притязаний на Южную Италию.

Что же останется от этого пестрого ковра (кстати, Stromata, «Ковры», назвал свой исторический трактат Клементий Александрийский), если его историческую подкладку мы выбросим за ненадобностью? Фантастическую картину эпохи Возрождения, невероятный творческий потенциал, создавший многоплановое самосознание, во всех смыслах способствовавший развитию нашего сегодняшнего культурного уровня. Другими словами: даже после первого разочарования я не могу проклинать «Широкомасштабную Операцию» и презирать ее творцов. Однако необходимо исследовать процесс ее осуществления и след, оставленный ею в наших исторических представлениях.41

 

Антонио и его «Критика вымышленной истории».

 

Расцвет эпохи Гуманизма в Испании, наступивший после окончательного завоевания Андалусии в 1492 году, связан с фигурой многоуважаемого и высокообразованного иезуита Иеронима Романа де ла Игуэра Толедского (1538–1611), позднего и с легкостью разоблачаемого фальсификатора. На данном примере мне хочется продемонстрировать некоторую специфику, которая позволит взглянуть на «Широкомасштабную Операцию» в ином свете.

Этого блестящего знатока древней истории иезуиты вербовали в свои ряды еще в 1563 году, но безуспешно. Игуэра долго противился и вступил в Орден только в 1590 году. В 1611, в последний год его жизни (по другим данным – в 1619 году), в Сарагосе вышел из печати объемный исторический трактат Игуэры, некоторое время до того ходивший в рукописи. Это были «Хроники», восторженно встреченные в Испании и в других католических странах. Переиздания выходили в Кадисе и Лионе (1627), в Мадриде (1640) и позже. Всеобщее внимание работа привлекла благодаря обилию содержащихся в ней новых сведений, которые подверглись в тексте столь сложной обработке, что выявить их происхождение было практически невозможно. Тем не менее, подлог открылся уже в 1652 году, однако печатное опровержение появилось в Валенсии лишь в 1742.

О чем же шла речь в пресловутых «Хрониках»?

Игуэра утверждал, что в монастыре Фульда (да, мастерские поддельщиков были не столь уж и многочисленны) он обнаружил рукопись, содержащую тексты многих испанских церковных писателей эпохи вестготов: Флавия Луция Декстра, сына святого Пациана, причислявшегося святым Иеронимом к Отцам церкви; Марка Максима, епископа Сарагосы, которого Сан Исидор Севильский называл «одним из знаменитейшим»; известного в свое время Луитпранда из Павии; святого Браулио, епископа Сарагосы и ближайшего друга Исидора Севильского; современника последнего Тахона; а также Вальдередо, Хелеки и других сарагосских епископов. Представленная в писаниях святых отцов история испанской церкви до «Реконкисты» 442 как нельзя более соответствовала насущной потребности в подтверждении длительной и непрерывной христианской традиции Иберийского полуострова. В этих текстах появлялись вымышленные святые, всем возможным местностям присовокуплены были ореол мученичества и конкретные мученики с соответствующими реликвиями; были сведения о якобы имевшихся там в прошлом епископах и о якобы состоявшихся синодах.

«Фрагменты» из рукописи Игуэра послал образованнейшему человеку своего времени, епископу Сегорбы Хуану Баутисте Пересу, который тотчас же распознал фальшивку. Но прошло три года, епископ умер, Игуэра подчистил наиболее вопиющие ошибки и превратил «Фрагменты» в «Хроники», в которых вместо связного текста был списком дан перечень событий с указанием дат. В такой лаконической форме было много проще вводить в заблуждение.43 Факты так искусно перемежались с ложью и распространенными в ту эпоху заблуждениями, что «Хроникам» безоговорочно поверили.

Печатное издание появилось, разумеется, на латыни, хотя оригинал из Фулды был якобы написан на готском. Немногие проницательные современники посмеялись столь вопиющему подлогу, большинством же книга была воспринята как документ неоценимой важности, как «реликвия» (одни из оппортунизма, другие по недомыслию, как выразился Майянс).

Этот Грегорио Майянс и Сискар подготовил к печати и издал в Валенсии в 1742 году неоконченный труд известного и отмеченного высшими наградами гуманиста Николаса Антонио (1617, Севилья – 1684, Мадрид). Антонио, человек энциклопедических познаний, был основателем и по сей день существующей «Испанской библиотеки». Его личное собрание насчитывало 30 000 томов. В 1652 году он приступил к анализу «Хроник», поначалу считая, правда, что Игуэра действительно располагал некоей рукописью из Фульды и внес в нее изменения. Он известил об этом своих коллег. Постепенно он пришел к выводу о том, что изложенная Игуэрой история абсолютно баснословна. Некоторые, не менее знаменитые люди, пытались оппонировать этому выводу. Из аргументы: сведения Игуэры догматически корректны и прекрасно вписываются в историческую картину. На защиту Игуэры поднялись такие известные ученые, как, например, Томас де Варгас. Его аргументы были просты: Игуэра, историк и богослов безупречной репутации, пользовавшийся услугами помощников со столь же безупречной репутацией, имел полное право слегка откорректировать данные в соответствии с изменившимися догматами.

В «Критике вымышленной истории» Антонио с полной убедительностью доказывает, что исторический трактат Игуэры – всего лишь собрание сказок. Некоторые ученые (например, граф де Мондехар в «Церковных трактатах») поддержали эту точку зрения, тем более что оригинала рукописи из Фулды никто никогда не видел.

Однако «Критика» (censura) Антонио, увидев свет лишь через 90 лет после этого, в 1742 году, не принесла сокрушительной победы истине, ибо названные выше сказки за этот почти вековой срок прочно укоренились в историческом сознании. В обосновании инквизицией печатного издания «Критика» Антонио говорилось, что в том «изобильном на открытия и вымыслы веке люди готовы были поверить и утвердить в истории всякого рода небылицы, так что неотложнейшей задачей стало определение достоверности источников, отделение в них правды от вымысла».

«Неотложную задачу», однако, отложили за неосуществимостью. Более того, по-прежнему отъявленную ложь и старые лживые сказки (например, труды Исидора и Браулио) с помощью перекрестных ссылок и контраргументов превращали в «неопровержимые» факты.

Майянс приводит обстоятельное жизнеописание Антонио и некоторые сведения об Игуэре, который вовсе не был дилетантом в исторической науке: его «Исследование о мосарабах» до сих пор высоко ценится специалистами.

Не обошлось и без усилий по приданию фальшивке (якобы) из Фульды большей весомости. В 1595 году в Гранаде обнаружились свинцовые таблицы и книги, якобы подтверждающие подлинность текстов из Фульды. Публично они нигде не выставлялись, и в счастливую находку просто поверили, ибо в ней якобы встречались многие имена и утверждения из «Хроник» Игуэры. Однако слухи о фальсификации, ходившие в определенных кругах, заставили короля Филиппа II назначить специальную комиссию, которая и подтвердила подлинность находки в 1596 году и еще раз – в 1597 году. Сомневающиеся голоса, вероятно, не стихали, и развеять подозрения были призваны две новые комиссии, созданные королем Филиппом III в 1604 и 1609 году. При Филиппе IV игра продолжилась. Впоследствии однако история приняла неожиданный оборот: изменилось учение, и с 1652 года содержание таблиц стало считаться еретическим. В 1682 году тексты таблиц из Гранады – тем временем выяснилось, что некоторые из них были изготовлены из меди – были строго осуждены Папой Иннокентием XI. Майянс мог не бояться преследования со стороны церкви, причисляя их к несомненным фальшивкам.

Халтурной подделкой называет он также «Хронику» Ауберто (или Хаусбертуса) Гиспаленсе («из Севильи»). Она была сфабрикована пользовавшегося доброй репутацией священника и писателя Лупианом Сапатой и издана в 1667 году Грегором Аргаисом из Логроньо. После смерти фальсификатора, встретившего закат жизни на Ибице, в том же1667 году, обнаружилось, что он является автором множества подделок, и все же некоторые изданные им якобы античные тексты до сих пор считаются подлинными.

 

Майянс приводит в качестве доказательств 35 писем Антонио и его коллег, при чтении которых волосы встают дыбом. В лучшем случае содержащиеся в них разоблачения фальсифицированных Отцов церкви читаются местами как детективный роман. В «древних» рукописях цитируются авторы, жившие на 300 лет позже времени их написания. Это доказательство того, что общая хронология в то время еще не была скоординирована.

Как уже было отмечено выше, непременным условием христианской историографии было преследование христиан и мученичество, к которому оно якобы приводило. В 1637 году некий чеканщик монет, желая подкрепить традиционные обвинения Диоклетиана в жестокостях против христиан, выпустил прекрасно сделанные римские монеты с надписью CHRISTIANORUM SUPERSTITIONE DELETA («Христианское суеверие было разрушено»). Даже известные ученые не сразу распознали подделку: ведь она подтверждала привычные, навязанные католической церковью представления о преследованиях христиан в эпоху Диоклетиана (абсолютная точка отсчета христианского историописания).

Одна из самых популярных фигур в Валенсии и в католическом мире – Святой Лоренцо. Даже Неаполь и Рим оспаривают друг у друга честь считаться городом, в чьих стенах он появился на свет в 226 году от Рождества Христова. Его родители были, вероятно, выходцами из Уэски (Испания); при императоре Диоклетиане они бежали от преследования христиан (которое должно было начаться лишь через 58 лет в малоазийском провинциальном городе Тарсусе) в Валенсию, – как писал святой Донатус, изобретенный известным Лоренцо Маттеу на основе информации своего друга Хуана Баутисты Баллестера в 1672 году. Легенда встретила восторженный прием, и болландистам44, ответственным за приведение в порядок Жития святых, оставалось подобрать святому город (по принципу: кто заплатит за эту честь наибольшую цену). Иоганн Пиний, которому было поручено решить этот вопрос, остановился на Сарагосе,. Правда, перед этим, после исключения Уэски и Валенсии из числа кандидатов из-за их финансовых трудностей, как относящиеся к узкому кругу городов-кандидатов рассматривались также Кордоба и Капуа. Началось печатание монет и медалей, подделка надписей и рукописей, многие из которых, возможно, и по сей день украшают европейские музеи. Многие из этих подделок неоднократно разоблачались, но вскрыть весь размах операции по фальсификации никому не удалось. На возраст монет, кстати, косвенно указывают писания якобы позднеантичного автора Донатуса, в которых можно уловить отголоски споров на эту тему: следовательно, они были окончены не ранее 1673 года.

Существовавший только в воображении вожделенный кубок победителя, о котором шла речь в случае дорогостоящего конкурса на право называться местом рождения святого Лоренцо, был связан с другой на сей раз физически представленной реликвией: с золотым бокалом, которым Иисус якобы черпал вино на Тайной Вечере.

 

В ЛУЧШЕМ ОБЩЕСТВЕ.

 

Еще один поддельщик, на которого указывает Агустин Салес в письме к Майянсу от 19 июля 1741 года, – Губерт Гольциус. Согласно этому письму он – «Как и Гардуэн» – изготовил многочисленные монеты и медали для испанских городов. Этот первый профессиональный археолог Нового времени и почетный гражданин Рима (1566) происходил из известной голландской семьи художников (1526, Вюртцбург – 1583, Брюссель). Славу ему принесли исторические труды (прежде всего, трактаты «От Цезаря до Карла V» и «Памятники греко-римской старины», Антверпен, 1645), а также каталоги монет.

Салес подчеркивает, что солидные должности, безупречный образ жизни, известность и авторитет (каковыми обладал, например, и Дон Лоренцо, выдумавший в 1672–1673 годах святого Донатуса) таких личностей, как Игуэра и Гольциус, не помешали им фальсифицировать историю (Майянс, стр. 703).45 Я готов высказаться решительнее: подлог стал возможен именно благодаря их престижу и высокому положению. Вряд ли подобное удалось осуществить кому-нибудь другому. Разумеется, сами по себе должности и авторитет не являются основанием для обвинений; эти обстоятельства можно рассматривать как косвенное основание для подозрения.

Николас Антонио упоминает также известного Луку Гольстениуса, родившегося в 1596 году в Гамбурге. 22 лет от роду он едет учиться в Италию и на Сицилию. Вернувшись и впав в нужду, Гольстениус решает посетить Лондон и Оксфорд (1622), а в 1624 году переезжает в Париж, где и переходит в католическую веру. В 1627 году кардинал Барберини берет его с собой в Рим, и некоторое время спустя его избирают кардиналом и назначают на должность заведующего библиотекой Ватикана. Эта работа стала его основной жизненной задачей. На этом посту он остается до самой смерти (1661). В церковных кругах он пользуется непререкаемым авторитетом как ученый (обладавший коллекцией книг и рукописей огромной ценности) и ревностный католик, обративший в католицизм нескольких князей. По заданию Монте Кассино он написал историю мучениц Перпетуа и Фелиситы, «Страдания Бонифатия» и многое другое. Большой известностью пользовалось его жизнеописание Пифагора (1630, Рим), а также изданные им тексты классических и церковных авторов. В печатное собрание его сочинений вошли также 114 писем.

В письме к Хуану Лукасу Кортесу от 5 сентября 1663 года Николас Антонио упоминает Гольстениуса: «Однако собрание документов Всеафриканских соборов, которыми он (Гольстениус) нас пугал (sic!), имеет совершенно непригодный для печати вид, хотя кардинал Барберини прилагает все мыслимые усилия, чтобы извлечь из его писаний любую возможную пользу» (Майянс, стр. 646). Иронический тон Антонио, занимавшегося разоблачением подделок, позволяет предположить, каково его собственное отношение к этим «Всеафриканских соборах». Бросается в гласа то шитое толстыми нитками обстоятельство, что многие Отцы церкви и Вселенские соборы были их изобретателями «переселены» в Северную Африку. Риск разоблачения в этом случае сводился к минимуму: после «нашествия «сарацинов» можно было спокойно утверждать, что все письменные свидетельства существования ранней церкви были, разумеется, уничтожены. Проверить на практике, как обстоят дела в находящейся под османским суверенитетом Северной Африке не представлялось возможным.

Получатель этого письма Хуан Лукас Кортес передал Антонио  очень показательное письмо знатока арабского Хуана Дурана де Торрес (датировано 26 мая 1660 года; Майянс, стр.671). Арабист этот сразу после вежливого приветствия пишет Антонио: «Удивляет меня то обстоятельство, что вы ни словом не упомянули в нашей переписке монсиньора Гольстениуса, каковой, по моему разумению, есть первый в этой научной школе». Антонио знал, чем занимался «первый в научной школе» и не хотел лгать. (Гельцер, как я покажу впоследствии, тоже был убежден, что никакой рукописи у Гольстениуса не было).

Как фальшивки Майянс отметает также следующие тексты: «Хронику» Педро Сезараугустано (также из Сарагосы), знаменитую раннюю церковную историю Испании «Самая ранняя Испания», многочисленные письма епископов и Пап и даже арабский текст «историографа Разиса», которого, в отличие от известного врача Разиса, никогда не существовало в действительности. В «Разиса» поверил даже Антонио, который дважды цитирует его на страницах своей разоблачительной книги. Мы, однако, никак не можем принять за историческое лицо этого вымышленного араба, чье сочинение изобилует анахронизмами (иногда он «промахивается» на целое столетие). В наши дни церковь, которая за два столетия до Антонио выдумала этого арабского историка, сама перестала считать его достоверным и «вырезала из большого исторического пирога».

Чтобы доказать христианское присутствие в Испании, деятели клира высасывали из пальца множество исламских и даже иудейских авторов, благо на церковь работали первоклассные арабисты и гебраисты. Они и писали нужные заказчикам подделки, как об этом повествует Майянс. Правда, когда меняется догма, некоторые сочинения становятся опасными; в этом случае они разоблачаются как поддельные. Это и делает Майянс, освобождая церковь от авторов, которые стали опаснее, чем признание поддельности их произведений. Свою главную задачу – доказать присутствие католической церкви в доисламской Испании, они в любом случае выполнили: тезис этот прочно укрепился в нашем сознании, пусть даже отдельные авторы, его поддерживающие, впали в немилость.

Майянс, однако, защищает «позднеантичный» текст о побережье Испании, приписываемый Руфусу Фестусу Авиено (создание ученых гуманистов); он только корректирует его в тех местах, где приводятся сведения о Толедо. Хотя они издавна считаются достоверными, но из-за того, что Толедо трудно отнести к разряду прибрежных городов, Майянс выкидывает их из своей редакции.

В ходе этого критического рассмотрения старого наследия Майянс двигает туда и сюда святых и епископов и все другое, что поддается такой корректировке. Вообще же, Майянс не решается покушаться на основы: занимаясь частными случаями подделок, он признает, тем не менее, истинной догматическую установку церкви. Сантьяго для него – первый епископ Испании, а Исидор Севильский – отпрыск знатного готского семейства. Оба эти положения в наши дни уже не считаются верными.

Уже Антонио сомневался в том, что такой важный источник, как сочинения Бероза, был собран и дополнен в 698 году в Толедо неким Юлианом Лукасом; шеститомную Книгу мучеников своего противника Хуана Тамайо он считает полностью вымышленной. «Нужно вычеркнуть все упоминания о святой мученице Марте, чествуемой 20 сентября, ибо она не была ни святой, ни мученицей, но грешницей и иудейкой», – пишет Антонио в своем развернутом именном индексе47. Даже великий Болланд изобретал фальшивых святых! Антонио не мог этого не знать: они состояли в переписке.

Работы святого Дионисия Ареопагита, приписанные ему якобы на «Константинопольской конференции 532 года», были подделаны Аполлинарием. Так считает Антонио, не подчеркивая, что этой фальшивкой лишний раз пытались обосновать историчность самой конференции. После этого разоблачения, по мнению Антонио, становится необходимым изъять некоторые места в текстах Отцов Церкви, например, Оригена и Дамаскина. Больше всего изумляет уже даже не сам факт подлога, но беззастенчивость, с которой этими подлогами занимались.

И все-таки странно, что прошло так много времени, прежде чем вскрылась вопиющая ложь Игуэры и его фальшивка стала кандидатом на исключение из списка источников. А что было бы, если бы эрудит Антонио, – считавший поначалу, что речь идет только лишь об изменениях в оригинале, – не засел за свой фундаментальный труд (трактат на 750 страницах в два столбца форматом ин-октаво), вышедший из печати почти через сто лет после времени написания. Кстати, не обошлось здесь и без «вражеского финансирования». Посвящение королю Португалии Жоао V позволяет предположить, кем была заказана и оплачена работа, без которой мы бы и понятия не имели о многих подделках.

В те времена (как, впрочем, и сейчас) Португалия опережала Испанию в стремлении к поиску истины. Через 17 лет после выхода разоблачительной книги Майянса в Коимбре была издана «История церкви» Томаса де Энкарнасао (1759), содержащая полный список всех известных к тому времени фальшивок (т. 1, стр. 73). Но ученые следующих поколений редко вспоминали об этом списке.

 

Чтобы показать, что и мы в наш просвещенный век не намного опередили забывчивых ученых, я скажу несколько слов об уже не раз упоминавшемся Берозе. Бероз (или Беросс) был жрецом храма божества Бэла в Вавилоне. Сирийскому царю Антиоху, «Освободителю» (280–261 годы до н. э.), он посвятил исторический трактат, написанный на древнегреческом языке, в котором, опираясь на жреческие хроники из собственного храма, описал историю страны с незапамятных времен до эпохи Дария Великого. Как всегда, настораживает проблема сохранности и передачи оригинала: три книги считаются утраченными, и представление о тексте нам дают лишь скудные цитаты у Иосифа Флавия, Евсевия, Витрувия и, возможно, у Сенеки и Плиния. С такой формой сохранения оригинала мы с вами достаточно сталкивались на предыдущих страницах.

Современники Конрада Цельтиса уже протестовали против этой лжи, нагроможденной вокруг Бероза; испанец Антонио, хотя и очень осторожно, высказывался в том же смысле. Зато сегодня мы считаем Бероза историческим лицом и доверчиво цитируем его как «исторический источник». Для меня Бероз – типичное синкретическое творение, призванное связать Вавилон с Элладой. Десять языческих царей соответствуют десяти иудейским патриархам, Ксисутрос соответствует Ною. Таким образом создается унифицированная сага, претендующая на историческое признание. К десяти «допотопным» царям Бероз приписывает еще целых 432 000 лет. Гельцер без стеснения называет все это «баснями и вздором» (II, стр. 26). Юлиан Африканский считает сочинения Бероза (как, впрочем, и Манефона, оперировавшего чуть меньшими числами) не имеющими никакой исторической ценности. Он тоже не видел оригинала. Синкеллос произвольно изменял фрагменты из Бероза (II, стр. 203).

Метод всегда один и тот же: из невнятных отрывков неясного происхождения создается текст; впоследствии для доказательности выстраивается соответствующая параллельная конструкция.

 

«ПЕРВАЯ ЦЕРКОВЬ» В ИСПАНИИ.

 

Хороший пример португальской учености – патер Мигел де Оливейра. Он написал книгу о случаях фальсификации и формировании культа святых в Португалии (1964). 2-ой Ватиканский собор (1963) призвал всех католиков еще раз исследовать историческую подоплеку древних легенд и выявить имена святых, существование которых исторически недоказуемо. Например, святые, о которых не известно ничего, кроме их имени, являются с большой степенью вероятности выдуманными. Призыв к поиску истины всколыхнул целую волну критических исследований, из которых мы узнали много нового о церковных манипуляциях с историографией.

Вот сравнительно длинный отрывок из работы патера Оливейры, содержащей осторожную, но недвусмысленную критику участия церкви в формировании распространенных устоявшихся заблуждений (книга, между прочим, вышла с высочайшего церковного разрешения): «Зарождение христианства на Пиренейском полуострове, начавшееся по официальной точке зрения уже в I–II веках, не находит подтверждения в трудах древних церковных писателей. Хотя, казалось бы, именно они должны были обладать наибольшим количеством документов этой эпохи. О христианизации полуострова и появлении первых христианских общин не упоминают ни римские историографы (Павел Орозий, Гидаций), ни историки вестготского периода (Иоанн Бикларский, святой Исидор Севильский).

Их молчание разительным образом контрастирует с изобилием подробных сведений, распространившихся позднее и опирающихся не на какие-то найденные, дотоле неизвестные древние документы, но по традиции восходящих якобы еще к апостольским временам. Церкви, выигрывавшие в наибольшей мере от этого позднего расцвета, ответственны и за распространение всех этих сказок.

Таким образом, нам было навязано не имеющее реальной основы представление об общеиспанской ранней церкви, связанной со славными деяниями других ранних церквей, и укорененное в универсальной церковной истории. Долгое время никто не отваживался подвергнуть сомнению истинность традиции, существующей столетия и освященной текстами богослужений. Не решаясь классифицировать историю ранней испанской церкви как легендарную, многие ученые, пытаясь придать ей правдоподобия, прибегали к несостоятельным аргументам вроде того, что тяжелые времена и людская небрежность повинны в утрате бесценных доказательных документов.

Исторической критике до сих пор не удалось изгнать этот дух. Несмотря на то, что эта тенденция не изжита, наука все же намного продвинулась вперед, и теперь уже можно с определенностью судить о том, какая эпоха «ответственна» за формирование подобных ложных представлений», когда все это началось.

В качестве вопиющего примера Оливейра приводит путешествие апостола Павла в Испанию. В «Послании к римлянам» в феврале 58 года он говорит о намерении посетить Испанию (XV, 24 и 28). Святой Клементий (официально считающийся одним из первых Пап) в письме от 96 года говорит об этом путешествии, как о состоявшемся факте; так же написано в «Kanon Muratorius» («около 200 года»; оба документа – поздняя фальсификация, как я показываю в другом месте). К Павлу не восходит ни одна испанская церковь. В противоречивом само по себе упоминании о двух якобы обращенных им сестрах отсутствует указание места действия. Возможно, оно происходит из Х века (см. Флорес, «Священная Испания», III, 1). В эпоху вестготов с ее якобы разветвленной церковной структурой, когда должны были писаться бесчисленные хроники и созываться Соборы, о путешествии Павла в Испанию никто ничего не знал.

Только в исламские времена всплывают первые имена миссионеров, несших благую весть из Рима в языческую Испанию, так называемых «апостольских мужей». В их числе столь важный «гот» VII столетия, как Индалеций. Согласно лионской Книге мучеников, апостолы Петр и Павел благословили семерых епископов («апостольских мужей») и отправили их обращать Испанию в христианство. Наивные описания свершенных ими чудес способны растрогать и камень, и все же в церковных кругах они считаются «старейшими и вернейшими источниками» об «апостольских мужах». Даже в уважаемой всеми современными учеными «Истории Испании» Менендеса Пидаля (II, 450) эта информация названа «надежно проверенной» и «исходящей из эпохи описываемых событий, хотя и подтвержденной только в позднейших документах», датированных V веком. Следующее упоминание относится уже к Х веку, который Оливейра и считает самым древним возможным временем создания легенды. «Семь мучеников» чествуются 1 мая, что противоречит церковным обычаям, потому что семь епископов возглавляли в Испании семь далеко отстоявших друг от друга общин, и каждому из них был положен собственный праздничный день. (Могу добавить, что культ «семи мужей» до XVI века присутствовал в синкретической религии берберов и, возможно, после 1000 года вместе с исламизацией проник на территорию Испании.46)

Следовательно, и легенда об апостоле Сантьяго не могла появиться раньше указанного времени. Ведь в противном случае отпала бы необходимость конструировать легенду о христианизации Испании апостольскими посланниками и учениками.

Правда, святой Беатус, аббат монастыря Лиебана в Астурии, в предисловии к комментариям к «Откровению Иоанна Богослова» (785) и «отправляет» апостола Иакова в путешествие по Испании. Этот Беатус («счастливый») писал, однако, на 200 лет позже, о чем я расскажу в главке «Искусство» (гл. 8, последний раздел). И все более ранние упоминания об Иакове в Испании (у Исидора или Юлиана Толедского) суть позднейшие фальсификации, – заключает Оливейра.

Итак, патер Мигел де Оливейра добавляет к длинному перечню фальсифицированных хроник (стр. 118), известному уже к середине XVIII века, целую кипу новых подделок, вызывая у читателя чувство, что никаких – в буквальном смысле слова – событий первого тысячелетия христианской эры на самом деле не происходило.

 

 

 

ФАЛЬШИВЫЕ НАДГРОБИЯ?

 

Во время моих многочисленных поездок на Пиренейский полуостров я обстоятельно исследовал средневековые камни, являющиеся, наряду с многочисленными копиями утраченных рукописей, единственными свидетелями христианской Испании до Реконкисты. Текст, вырубленный на камне, устойчив к разрушительному действию времени и вполне доказателен, тем более, если камень стоит на могиле: кому придет в голову подделывать надгробную надпись скромной христианки, служительницы Божьей, усопшей в VII или VIII веке?

Но вот надгробие знаменитого полководца Белизара, например, иначе, чем подделкой, мы считать не можем: четкая надпись, красивые буквы, а даты не проставлены. Разве не подозрительно? К сожалению, лакуны на месте дат (для последующего заполнения) встречаются на пиренейских надгробиях очень часто, как, впрочем, и другие несуразицы: кресты и буквы чужеродного стиля; имена святых и мучеников, прославление которых началось в более позднем времени; даты панихид, приходящихся на субботы. Иногда вызывает подозрение место находки надгробия. В общем, огромное количество надгробий и надписей с посвящениями, встречающихся в церквях, специалисты бывают вынуждены отнести к фальсификатам. И если бы Эмиль Хюбнер (1871) и его последователи отнеслись к вопросу со всей объективностью, вряд ли они посчитали бы подлинными хоть какие-нибудь из найденных ими «ранних» камней (Сравните с иллюстрациями).

У меня во всяком случае – после тщательного взвешивания всей информации – сложилось впечатление, что в Испании с ее несметным количеством поддельных рукописей, особенно с горами выдуманных постановлений Соборов, особое значение придавалось фальсификации «каменной» истории, ее созданию. И это было абсолютно необходимой операцией: ведь нужно было как-то оправдать отвоевание у сарацин большей части полуострова.

На самом деле от постепенной христианизации Северной Испании XI и XII века остались в лучшем случае лишь редкие следы «арианской ереси».48 И по сей день в алтарях и на колоннах ранних астурийских церквей можно разглядеть языческие символы. Тронные залы готских королей, призванные доказать древний возраст католического христианства и законные основания для возвращения бывших византийских и римских провинций, пристраивались к церквям позже. И сама Реконкиста началась одновременно с Крестовыми походами на Восток (конец XI века), а не в 720 году, как в том пытается уверить нас церковь со своим героическим Пелайо.49

О чем свидетельствуют многие сотни поддельных каменных надписей? О том, что фальсификация была вызвана крайней необходимостью.

Единственная христианская церковь в Андалусии незадолго до смерти (927) была якобы выстроена в Бобастро арабом Омаром Бен Хафсуном. Ее ровесницей считается вестготская церковь «Санта Мария де Мелке» у Толедо, при этом допускается, что она была построена еще раньше в рамках т. н. мистической астурийской миссии.50 Все прочие якобы христианские церкви Бетики и Лузитании, т. е. всего Запада Иберийского Полуострова, либо вымышлены, либо, с точки зрения католичества, христианскими не являлись.

 

Священные надписи, – как, например, ретушированная надпись в Медине Сидонии, – тоже оказываются фальшивками.

 

 

 

 

 

ГОТСКИЕ МОНЕТЫ.

 

Христианское господство подтверждали не только камнями и пергаментом, но и золотом. Множество монет с именами готских и свебских королей, внедренных в историю «Хроникой» Исидора, без труда распознаются как элегантно выполненные подделки. Первые монеты появляются в позднем Возрождении (1593) и объявляются фальсификатом лишь в 1835. Находок становится все больше; их исследуют лучшие историки и, часто принимая фальшивку за подлинник, выдвигают гипотезы, которые со временем настолько приживаются, что опровергнуть их, не разрушив выстроенной на них системы представлений, оказывается не так уж и просто. Не утомляя читателя подробностями, достаточно привести всего один вопиющий пример качества подделок: на монетах короля Хиндасвинта это имя отчеканено в 21 варианте (Хайсс, 1872).

Ученые считают, что подделки создавались с намерением заверить подлинность текстов Исидора и прочих хронистов (Бельтран, 1972). Фальшивые готские монеты украшают лучшие мировые собрания; более того, за явные фальсификаты на аукционах дают цену, соизмеримую с ценой подлинных экземпляров. А существуют ли подлинные вестготские монеты? Это представляется в плане приводимых ниже сведений маловероятным.

Археология крайне редко поставляет информацию о находках готских монет. Обстоятельства находок часто весьма загадочны. Так, например, в случае с кладом в Ла Капилье (Севилья, 1891), где вроде бы были найдены 904 золотых монеты. Подтверждены были лишь 250; к 1952 году стали известны лишь 68 (Барраль приводит изображения всего 43 монет, причем к выводу о принадлежности некоторых из них к этому кладу он пришел совсем недавно при помощи определенных косвенных улик).. «Тогда же 95 золотых монет рабочие якобы бросили в реку или уничтожили», – пишет он). Лафорье считает, что проблема готских монет ни в коем случае не может считаться решенной, хотя по найденным в Севилье (1972) подделкам византийских золотых монет можно судить о том, что, по меньшей мере, отдельные монеты готской эпохи могут рассматриваться как подлинные (так же считает Кабре, исследовавший находку в Зорите, 1946).

Ученые задают вопрос, какую функцию могли выполнять столь ценные монеты в повседневной жизни готов (Барраль, стр. 74 и 164). Одной золотой монеты было бы достаточно, чтобы купить надел земли или виллу, но именно эти вещи в ленном государстве готов не подлежали купле-продаже. Серебряные монеты не чеканились; медные были практически неизвестны. Очень странно.

Широкое распространение (в Центральной Европе вплоть до Польши) готский тип монеты получает только с монетным суверенитетом астурийских королей (Альфонсо V, XI век). С этого момента и можно говорить о действительной истории.51

В целом же, создается впечатление, что нигде Широкомасштабная Операция не была так тонко спланирована, не проводилась с такой тщательностью и не принесла столь удивительных плодов, как в Испании. Однако, кроме Олагуэ, никто из современных историков не заметил этого обстоятельства.52

 

                                                             Глава 6

 

                         ОТЦЫ НАШЕЙ ИСТОРИОГРАФИИ

 

Юлиан Африканский

 

«Юлиан Африканский – одно из славнейших имен ранней Церкви», так Генрих Гельцер начинает свой объемный труд об этом человеке (1880–1898, стр. 1); «благодаря своему историческому трактату он заслужил право называться «отцом» христианского летописания». Первый христианский историк, – время написания хроники относят к 212–221 гг., – «главный представитель нового научного направления в Церкви, разительно отличающегося от наивного простодушия послеапостольских Отцов».

Скалигер, исследовав вопрос об авторстве Kestoi («Узоров») и «Летописания», пришел к выводу, что они принадлежат разным людям: соответственно Сексту Африканскому и Юлию Африканскому. Гельцер убежден в обратном. Он считает, что речь идет о Сексте Юлии Африканском из латиноязычной Африки, прекрасно владеющим греческим (на котором он и писал свои труды), еврейским и, возможно, сирийским. У Евсевия есть отрывок, отсутствующий у Иеронима и Руфина, где Юлий Африканский назван автором «Узоров». Анри Валуа, единомышленник Скалигера в этом вопросе, считает это место фальсифицированным. Причина вполне понятна.

Гельцер не видит противоречия в объединении язычника Секста и христианина Юлия (оба прозываются «Африканцами») в одну персону: их тексты он считает подлинными. По моему мнению, здесь наглядно проявилась несогласованность действий фальсификаторов, вводивших в историю имена, за которыми не стояли реальные лица.

Совпадение прозваний («Африканец») стало впоследствии причиной появления некоего сконструированного автора, тексты которого содержанием и стилем разительно отличаются друг от друга. Подобным же образом были «слеплены» двое Иаковов и даже трое Иоаннов: Евангелист, автор Посланий и автор «Откровения». Их «разделение» – весьма медлительный и трудоемкий процесс, нередко встречающий сопротивление ученых.

Гельцер, разумеется, не так прост, чтобы безоговорочно верить всем текстам, приписываемым «Африканцу». Опус о первых мучениках, уже в заглавии названный «истинным и превосходным », кажется ему подозрительным. «То же относится и к халтуре, состряпанной Игнацием из Хардта из двух мюнхенских рукописей и изданной в 1804 году. Самым забавным в этом фарсовом сочинении является полное смешение христианского с языческим: Всевывшний превращается в Солнце-Зевса, Великого Бога и Царя Иисуса, а Марии – в Геру и царицу небесную Ураниею. Насмешка язычников над новой Кибелой, на что сетовал Исидор из Пелузиума, становится на этом фоне особенно хорошо понятной. Со всей грубостью осуществляемое продвижение культа Богоматери уже само по себе есть признак более поздней эпохи» (стр. 19).

Верно, господин Гельцер. Исходя из содержания текстов, вы тут же распознали подделку. А как обстоит дело с рукописями? Разве по этим пергаментам нельзя было определить время их создания?

В «Летописании» Юлиана Африканского шесть вселенских эпох (дней) длятся по 1000 лет каждый: конструкция, тенденциозно отражающая ожидание конца света, каковое, – как и возникновение культа Богоматери, –  возникает в гораздо более позднее время, начиная с середины XIII века. К середине шестого тысячелетия отнесен праотец Фалек (стр. 24), «во дни которого Земля была разделена» (Бытие). «Спасение» придет через 5500 лет после Адама, и после еще пятисот лет ожидания начнется Страшный суд. Такое положение должно удостоверять Юлиана Африканского как автора, жившего и творившего не позднее 500 года.

Мир, тем не менее, устоял, и после того как сто лет спустя Евстафий Антиохийский добавил еще одно Тысячелетнее царство в качестве субботы, завершив таким образом неделю хронологических эпох, – богословы якобы заключили, что эсхатологические ожидания могут отодвинуться на неопределенное время. На самом деле, это соответствует духовным настроениям, возникшим лишь после 1260 года, когда не состоялся предсказанный Иоахимом Флорским конец света.

«Прокопий, впрочем, (еще) ничего не знает о 500 годах ожидания и Тысячелетнем царстве», – говорит Гельцер. Он и не может знать: старейшие рукописи Прокопия относятся к XIV веку, когда подобное представление о времени потеряло актуальность.

Итак, временные рамки написания работ нашего «Африканца» очерчены: неверняка после 1000 года и, предположительно, после Евсевия, жившего по общепринятой версии через 100 лет после Юлиана Африканского. Далее я докажу, что тексты Евсевия не могли быть написаны ранее эпохи Хоенштауфенов.53

Сохранившиеся рукописи со списками названий населенных пунктов, как мы увидим, не могли быть написаны ранее 1450 года. Но я далек от мысли разлагать «сконструированных» и не без умысла объединенных Отцов церкви на персональные составляющие и снабжать отдельных лиц ярлыками с указанием даты и авторства, иначе мне пришлось бы продолжить эту игру в отодвинутую на тысячу лет эпоху.

 

Существуют ли письменные свидетельства, удостоверяющие раннего «Африканца»?

Задавшись этим вопросом, гениальный филолог Гельцер в приложении к своей работе (1898) предположил, что сирийский список с текста Юлиана Африканского мог послужить образцом для «Хроники» Михаила Мара (патриарх Антиохии с 1166 по 1199 годы), а это означало бы, что моя датировка эпохой Штауфенов неверна. Однако сирийский текст видели всего один раз, для Гельцера рукопись была недоступна, и вопрос о существовании оригинала он оставляет открытым. По армянскому летоисчислению рукопись должна была датироваться 722 годом (1273 годом н. э., то есть все-таки позже критического 1260 года).

Гельцеру известно два армянских перевода, или, как он сам говорит, «обработки» (2 часть, стр. 432). Вот отрывок из вступления к главе об армянских текстах (стр. 466): «Хронология древнейших армянских историков (например, Стефана Асолика и Самуила Анийского) полностью основывается на переводах «Хроник» Евсевия. Самостоятельные разработки армянских историографов не заслуживают особого внимания. Старые летописцы находятся в абсолютной зависимости от Евсевия. Появившийся перевод патриарха Михаила сирийской хроники на армянский составил целую эпоху. Он настолько отвечал потребностям того времени, что позднейшие историки (Вардан Великий и Мхитар Айриванеци) с энтузиазмом принялись его переписывать».

Вардан умер в 1271 году, а Мхитар писал после 1289 года (в обоих случаях – позже критического 1260).

 

Гельцер не занимается историей рукописи, он скрупулезно исследовал ее содержание. Вот, вкратце, результаты анализа основных черт этой необычной историографии:

Юлиан Африканский решительно отметает древнюю хронологию египтян и ассирийцев, так как, по его мнению, до Моисея ничего заслуживающего упоминания в истории не происходило. Тем самым он сознательно определяет характер своего произведения. «Летописание египтян и их хронологическое хвастовство и попытки приписать к своей истории бесчисленные мириады лет и астрономические циклы он начисто отрицает вместе со «смехотворной халдейской болтовней». Не менее остро он высмеивает всех тех, кто пытается интерпретировать жуткое количество лет как количество месяцев и таким образом приблизиться к разумной предыстории. Для древней Египетской истории у Юлиана Африканского не было иного пути, как полное ее отбрасывание» (1 часть, стр.165).54

А кто, вообще-то, пустил в обращение эти мириады лет? Манефон, писавший по-гречески кастовый жрец фиванского храма III в. до н. э. Его список династий сохранился лишь в отрывках, которые 700 лет спустя привел Евсевий, а после него цитировал Синкеллос («VIII век»), сомнительный интерпретатор текстов Евсевия. Эти сведения можно найти в энциклопедиях. Итак, все очень просто: в позднейшей рукописи утверждается, что Евсевий (IV век) ссылался на некоего Манефо, о котором мы ничего не знаем. А Юлиан Африканский (III век) опровергает содержащийся там вздор, так как он перестает соответствовать новой установке церкви. Следовательно, Юлиан Африканский писал после Евсевия (соответственно, и Синкеллоса). К этому выводу я уже пришел выше, исходя из других аргументов.

Гельцер доказывает, что Синкеллос (помощник епископа) есть плод сотворчества двух людей. О главном из них, Георгии, писавшем труды Евсевия, («808») почти ничего не известно. Сохранившийся текст дошеи до нас в передаче «друга и продолжателя его дела» Феофана, умершего в 817 году в изгнании. В них речь идет о преследовании христиан мусульманами и об иконоборчестве. Эти специальные  проблемы я не хотел бы на этом месте рассматривать. Отмечу лишь, что теперь становится ясным, о чем идет речь: о противостоянии исламу. А оно началось лишь в эпоху крестовых походов.55

Итак, мы приближаемся к реальной дате, ведь оригиналы текстов Феофана не сохранились. Помимо несуразных рукописей «Х века», сохранился полный текст XVI века, который – как мне кажется – и следует рассматривать как первоисточник.

 

Гельцер снова и снова устанавливает, что в библейской истории (по Юлиану Африканскому, Евсевию и т. д.) не связанные друг с другом временные периоды (от всемирного потопа до Вавилонской башни, от исхода из Египта до строительства Храма и др.) в хронологическом смысле снабжены лишь суммарной цифрой лет. Эти суммарные числа, не имея ни малейшей привязки к реальности, исполнены символического смысла и часто равны между собой (например, 490 лет – 7 раз по семь десятилетий). Лишь написанные позднее тексты заполняют временное пространство подробностями, которые соотносятся датировкам, долженствующим иметь символический характер. В случае таких деталей принято давать в разных текстах хронологические данные, слегка отличающиеся друг от друга. Таким путем имитируется – хотя бы приблизительная – достоверность информации.

Традиции и способы снятия этих малых расхождений, улучшения датировок и сведения на нет более существенных хронологических расхождений одинаковы и у византийских летописцев, и у современников Гельцера. Временные лакуны заполняются именами вымышленных – часто анонимных – царей («мирное время»), либо именуются эпохой «анархии» (безвластия), либо, если даты накладываются друг на друга, объявляют это «сорегентством», когда цари правят совместно, как в случае с Давидом и Соломоном. Такого рода попытки упорядочения хронологии приводят иногда к неожиданным результатам: так, в 12 лет Соломон становится царем Иерусалима, на 13 году жизни начинает и в 20 – заканчивает строительство Храма. Или появляются вдруг точные даты жизни персидских царей, призванные заполнить уже заранее фиксированные 70 лет вавилонского пленения иудеев.

Не менее свободно обращение с датами, почерпнутыми в армянских источниках: все они насчитывают от Адама до Христа 5198 лет, однако датировки промежуточных событий (всемирного потопа, времени Авраама, Исхода) сильно разнятся между собой. Это подтверждает то, что мы и так уже знаем и отнимает последнюю надежду удостоверить подлинность «Отцов церкви» путем анализа иноязычных текстов (сирийских, коптских или армянских).

При чтении работы Гельцера открываются вещи, представляющие в невыгодном свете механизм историографии XIX века. Вот, например, заходит речь о древней рукописи, которую якобы видел знаменитый Гольстениус (см. предыдущую главу об Испании). Гельцер доказывает невозможность существования подобной рукописи, с помощью которой Гольстениус удостоверяет подлинность на несколько поколений ранних «Пасхальных хроник». Однако вместо того, чтобы громогласно заявить о подлоге, Гельцер заключает: «Я не решусь подвергнуть сомнению правдивость Гольстениуса до такой степени, чтобы полностью отрицать существование рукописи аббата Фарина». Все дело, оказывается, в «заблуждении ученого мужа» (2 часть, стр. 141).

Более чем странный, и вместе с тем характерный и интерпретируемый вывод: «хроники» и другие исторические рукописи создавались и придумывались еще и в XVII веке. Несметное количество выводов из этих выдуманных источников незаметно проникло в нашу историческую картину. Так и росли грандиозные исторические сооружения: «Византия» и «Римская церковь». В эпоху Ренессанса писатели очень мало знали о своей предыстории. Тогда «Широкомасштабная Операция» только еще начиналась, а продолжается она и по сей день. За это время она приобрела самостоятельность, собственный внутренний импульс и давно проходит без вмешательства духовенства; ее поддерживают даже многие противники церкви. Возможно, впрочем, что так было уже во времена гуманистов, потому что именно отсутствие единого руководства сказалось на хаотичности данных, содержащихся в исторических трудах (что характерно для всей «Операции» в целом и, кстати, исключает возможность разоблачения: можно объявить фальсификатами отдельные тексты, но трудно изобличить целостность, ибо ее не существует).56

Образованные люди предыдущих столетий знали все указы и все деяния каждого византийского патриарха и каждого средневекового римского Папы; характерные личные особенности каждого исторического персонажа. Так как мы вынуждены признать весь их исторический духовный багаж выдумкой, то они нам сегодня представляются бесплодными мечтателями. Я хочу уточнить свою мысль. Гуманисты были высокообразованными людьми, по охвату знаний с ними не сравнится ни один современный ученый.57 Смущает только вопрос об истинной ценности и релевантности этих знаний. Встречаются же сегодня литературоведы, знающие «Улисса» Джеймса Джойса наизусть, чуть ли не дословно, могущие в каждой строчке найти след духовного порыва автора. Или поклонники Толкиена, которые изучают не только имена и родословные обитателей его причудливого мира, но и наизусть знают про каждую строчку, что именно в ней написано, где лежит каждый упомянутый камень, растет каждое описанное деревце.

Сравнивая с этими примерами, я приподнимаю «историческую науку» прошлых веков до одного уровня с литературоведением. Однако я отдаю себе полный отчет в том, что в ту эпоху ученый чаще всего верил, что он имеет дело с историческими фактами, а профессор-толкиенист знает, что попасть в вымышленную автором страну можно только, открыв книгу, но и он находится на ничейной территорией между автором и его читателями.58

 

ЕВСЕВИЙ КЕСАРИЙСКИЙ

 

Весьма эрудированный и проницательный критик Гертруда Бодманн, исследовав в своей диссертации «Летоисчисление и возраст мира» весьма строго средневековые представления о времени, очертила границы, которых следовало бы придерживаться в будущем. В дальнейшем я хочу подробно рассмотреть ее работу и, хотя в ней ни словом не упоминается о «Широкомасштабной Операции», использовать некоторые основные ее выводы.

На недвусмысленный вопрос, с каких пор существует наше летоисчисление (стр. 38), Гертруда Бодманн отвечает: «Счет от Рождества Христова начался в XI–XII веках; счет до новой эры – в XVII–XVIII веках». В первой части я полностью с ней согласен; вторая дата, привязанная к годам жизни и деятельности Скалигера, Петавиуса и других, живших около 1600 года, достаточно условна, но для наших рассмотрений это не имеет большого значения.

Итак, в XI веке Адам из Бремена использовал (одним из первых) отсчет от Рождества Христова (то есть наше летоисчисление). Он использовал его для отсчета лет назад применительно к, скончавшемуся, соответственно этой системе летосчисления, в 755 году от воплощения Господня (стр. 40). Неплохой финал для вымышленной персоны Бонифатия. Однако этой цитатой обозначилась проблема: те, кто начали вводить такой отсчет лет в XI–XII веках, наверняка предполагали создать нечто величественное, например, написать задним числом историю.59

Сходным образом поступает каждый народ, придающий значения своей исторической позиции, желающий иметь историческую отправную точку (как можно более отдаленную, с длинной родословной и ярким оригинальным началом). Христианский Запад не был исключением из этого правила, когда в XII веке он стал создавать свою предысторию.60

Скорее всего, Евсевий (якобы IV век) был первым христианином, оценившим временной промежуток от творения до дней собственной жизни. Этот период не был для него реальным временем, как представляем его мы, но символическим временным рядом, состоящим из временных пакетов-эпох, сумму длительностей который следовало осознавать, прежде всего, в духовном смысле. Временная привязка деталей собственной биографии к известным событиям прошлого была позже взята церковью за основу для создания хронологических таблиц, считающихся сегодня универсальными.

В качестве хронологического новатора Евсевия не был абсолютно беспомощен, у него были предшественники, главным среди которых Гертруда Бодманн считает знаменитого Диодора Сицилийского, создавшего между 60 и 30 годами до н. э. нечто вроде обозрения истории разных народов от древнейших времен («Историческая библиотека») или примитивной всеобщей истории. Но и этот великий историк, в свою очередь, опирался на Полибия (II век до н. э.) и Эратосфена, который якобы ввел счет лет по Олимпиадам. Но, чтобы не потеряться в ускользающей от нас туманной дали, давайте считать грека Диодора Сицилийского первым наднациональным историком. В своем 40-томном труде он первым установил связь между греческой и римской историей, от падения Трои до галльских походов Цезаря. Удивительно: он включил в своб «Библиотеку» даже варваров.

Бодманн приводит цитату (стр. 65) из Эдуарда Шварца (1903, стр. 664), всю жизнь занимавшегося Диодором Сицилийским: «Ни один образованный язычник не упоминает нигде Диодора; ...лишь непритязательные христиане обращаются к его трудам».

Как же так? Выходит, никто, кроме опиравшегося на него Евсевия, не знаком с Диодором? Здесь что-то нечисто. Неужели за четыреста лет столь грандиозное произведение ни разу не было востребовано?61

И еще: Диодор цитирует многочисленных авторов, оригиналы трудов которых безвозвратно утрачены и которые знакомы нам только по его цитатам. Но этот трюк нам уже знаком.

Значит, остается лишь верить Евсевию, увековечившему выдающегося Диодора. Или выдумавшего Диодора. Правда, если сам Евсевий – не выдумка, на что, кстати, косвенно указывает «говорящее» имя: благочестивый. Он был родом из Цесарии, но из какой – спорный вопрос: античность знала минимум четыре места с таким названием, два из которых находились в Палестине (одно, приоритетное в глазах современных ученых при «решении» вопроса о месте рождения Евсевия, – на побережье; другое – на одном из истоков Иордана). Третье – в Киликии (нынешнее Кайзери в Турции). Турецкое Кайзерейя называлось также Эузебейя и, возможно, в результате слияния этих двух наименований в имени историка и «родился на свет» Отец церкви Евсевий Кесарийский. Четвертая Цесария. находившаяся в Северной Африке, по этой причине исключается из рассмотрения.

Согласно Бодманн (стр. 83), у Евсевия был серьезный повод для создания исторического труда: при якобы крестившемся Константине христианство стало государственной религией и нуждалось в единой и унифицирующей истории. Народы могущественной Римской империи должны были слиться в одну большую семью, получив, взамен множества основанных на нехристианских религиях предысторий, всех объединяющую общую Святую историю. На смену племенному или культовому времени пришло Мировое время. Этот прекрасно разработанный госпожой Бодманн мотив, в не меньшей мере мог послужить и побудительным мотивом для выдумывания Евсевия и всех его писаний.62

К сожалению, оригинал его «Хроники», – впервые представившей (наряду с религиозными канонами) синхронистические т. е. согласованные (иудео-греко-латинские) даты, начиная от прародителя Адама, –  тоже не сохранился. А ведь он якобы включал и первое в истории перечисление книг библии. С «Хроникой» знакомились в латинском переводе Иеронима, вернее, его последователя Руфина, который якобы должен был видеть манускрипты, восходящие к V–VI векам. (А может, их копию XI–XII веков?)

С 1911 года ученому миру известна еще и некая армянская версия, список с сирийского оригинала («около 600 года», что весьма сомнительно), дошедший мол до нас в рукописях XIII или XIV веков. По моему мнению, Евсевий и не должен быть многим старше. Доктор Бодманн, высокоученый специалист, охотно взглянула бы на эти рукописи, но даже ей это не удалось. Можно представить себе, каковы шансы у дилетантов.

Преимущественным для Евсевия (Бодманн, стр. 89) является доказательство старшинства: например, того, что законодатель Моисей жил раньше великих законодателей других народов. Этой цели служит и противопоставление греков варварам (у него: халдеям). Кроме того, Евсевий доказывает «истинность пророчеств», то есть связь между Ветхим Заветом и Христом, без которой не имело бы смысла погружение в предысторию Моисея и Авраама. Но начинает он, – и благоразумно, – не с Сотворения мира, (чтобы не связываться с описанием первой недели деятельности Бога и не попасться в ловушку и не впасть в заблуждение, о котором церковь предупреждала в XIII веке), а с грехопадения Адама и Евы и, соответственно, с зачатия Каина. Чтобы не казаться пристрастным, Евсевий приводит временные данные из греческого перевода Ветхого Завета (Септуагинты) вместе с датами иудейской Библии и Торы самаритян. То, что даты трех книг сильно разнятся между собой (в двух случаях – на целых 650 лет), его не смущает. Он ставит задачу не создать совершенную хронологию, но, по крайней мере, обозначить позиции. Умное и тонкое решение. Самаритяне со своей ревностно хранимой Торой располагают к себе тем, что приводят наименьшие цифры (которые от этого не становятся верными). По Септуагинте, между зачатием Каина и 20-летием интронизации Константина (не случайно совпавшим с первым всехристианским Никейским собором) проходит более 5500 лет. Все иудео-христианские цифровые данные рассматриваются в символическом ключе, что делает бессмысленным их более точное исследование.

К сожалению, в так называемом Каноне Иеронима даты, «написанные принятыми сейчас цифрами, вынесены на поля», отчего рукопись теряет ценность документа (об оригинале, разумеется, нет и речи), так как подобное оформление было введено только Иоанном Сакробоско около 1240 года (Бодманн, стр. 47). Иероним («святое имя»), кстати, звался полностью: Иероним Софроний Евсевий. Показательное совпадение: нехватка имен в распоряжении фальсификаторов или просто путаница? Древнейшие рукописи якобы относятся к VII–VIII векам.

Многочисленные арифметические ошибки (похоже, что суммировать длительности нескольких периодов было крайне трудно) Бодманн объясняет тем, что без чисел с разрядными значениями и без специальной счетной доски (абак) безукоризненный расчет невозможен (стр. 103). Вопрос о том, каким же тогда образом осуществлялись астрономические исчисления древних, остается открытым.

Одним словом, при чтении я все больше и больше убеждаюсь, что здесь налицо средневековое историотворение, к тому же и темы слишком знакомы. Нин и Семирамида образуют прекрасную супружескую пару к моменту рождения Авраама; словно в пестром хороводе мелькают персидские цари, Александр Македонский и Клеопатра; апостол мира император Август Себаст и рождение Мессии оказываются тесно связанными между собой.

При этом Бодманн устанавливает, что и у Юлиана Африканского, которому мы посвятили предыдущий раздел, жившего более чем за столетие до Евсевия, приведены примерно те же даты. Удивительно при этом лишь то обстоятельство, что отдельные хронологические пакеты у него еще не были приведены в тот вид, который наблюдается у Евсевия.

Поэтому я хотел бы – вместе с Бодманн – уделить внимание еще некоторым древним историкам.

 

После крайне сомнительной «Истории» Диодора, согласно которой от падения Трои до начала Кельтских войн (имеются в виду Галльские войны Цезаря) прошло ровно 1180 лет, вопросом летоисчисления занялся римский иудей Иосиф. К сожалению, его известные и во всех смыслах важные труды не нашли отражения в талмудической литературе. Иосифа не любили и считали предателем. Я думаю, что в иудейских кругах его не воспринимали серьезно, потому что он был слишком сильно связан с христианством. Летоисчисление его частично основывается на Ветхом Завете, частично вымышлено. Вместо сопоставления одновременных происшествий у Диодора (синхронизм), он измышляет (и трижды упоминает) новое обстоятельство: через 240 лет после основания Тира встречаются финикиец Хирам и иудей Соломон. Понятно, о чем речь? Соединяются два родственных народа. Так как один из народов из истории уже исчез (финикийцы), то никакого вреда ему это изобретение нанести не может; только чести добавит, зато другой народ историю обретает. Даже для доброжелательных иудеев это было слишком.

Утверждение Иосифа о первом строительстве Храма задолго до начала Олимпиад превращало Израиль в одно из древнейших (древнее Эллады и Рима) государств античного мира, что так же сомнительно, как искусственно сдвоенные Олимпиады у Эратосфена или минимум на два столетия «состарившийся» Рим у Тита Ливия (см. Альбрехт, 1995). Но, что самое удивительное, Гертруда Бодманн (стр. 75) и другие авторы (например, А. Шалит, 1973) всерьез полагают, что Иосиф предвидел будущее рассеяние своего народа. Легче говорить об этом задним числом, чем в 70 году новой эры. О том, что рассеяние стало фактом лишь после восстания Бар Кохбы в 135 году, все словно бы забыли. Бодманн пишет (стр. 76) «…читая знаки времени, он (Иосиф) сквозь столетия провидел судьбу евреев как народа, проклятого на существование в диаспоре (рассеянии)». Но: «Впоследствии о нем (Иосифе) вспоминают не евреи, но христиане». Я хочу добавить: потому что христиане его выдумали, а его произведения создали. И довольно поздно, после 1000 года.

Остается еще греческий христианин Климент Александрийский, автор Строматы («Ковра из лоскутков» или «Узорчатых ковров»), написанной якобы около 200 года н. э. Древнейшая рукопись, послужившая образцом для всех последующих текстов, относится к 914 году. Хотя Климент Александрийский и цитирует Эратосфена, но начинает от Адама, и насчитывает до Коммодуса (своего современника) ровно 5784 года, 2 месяца и 12 дней. Все у него получается ладно; начиная со 145 главы, вместо числительных он использует буквенные обозначения цифр и, вроде бы, не должен был обсчитаться. В этой же главе он приводит «доказательство рождения Мессии»: «перепись населения» Августа состоялась на его 28-м году правления, тогда же и родился Иисус. На тридцатом году жизни Иисус был крещен Иоанном в Иордане, в 31 год – убит. До разрушения Иерусалима оставалось 42 года. Кто перепроверил, тот сам и виноват. Идем дальше: «от рождества Господня до конца правления Коммодуса насчитывается в целом 194 года, 1 месяц и тринадцать дней». Как же так?! Около 200 года – летоисчисление от Anno Domini (н. э., от рождества Христова)? Но разве не Дионисий Малый (Exiguus), скифский хромец, – в которого и так сегодня вряд ли кто-то верит, – якобы создал пасхальный календарь и ввел летоисчисление от рождества Спасителя? Но это должно было случиться на 350 лет позже.

Когда же действительно был написан Климент Александрийский?

Полагаю, что до Евсевия, который, при всех анахронизмах, продуман более тщательно. Возможно, «Широкомасштабная Операция» была скоординирована хуже, чем это казалось Каммайеру.

Евсевий, по крайней мере, сообщает о начале епископского служения и устанавливает тем самым первую церковную иерархию: Иаков, брат Иисуса, с благословения всех апостолов вступил в сан епископа Иерусалима в 19 год правления Тиберия, то есть в том же году, когда Иисус умер и воскрес. Вполне разумно. По Евсевию, от крещения до смерти Иисуса проходит три года, а не один, как легкомысленно пишет Климент.

Есть у Евсевия (в переводе Иеронима) очень странная глава, так называемый «Ономастикон», перечень названий населенных пунктов на Святой Земле, из которого должно стать ясно, какие изменения претерпели топонимы с течением времени, сохранились ли они и как они звучат в «наши» (т. е. в евсевиевы) дни. Да, важна и временная классификация топонимов, – утверждает Бодманн (стр. 129) и советует внимательно присмотреться к перечню. Я согласен, так как названия населенных пунктов могут хранить следы крестовых походов, так что этот список может оказаться шкатулкой, полной сокровищ.

Для создания жизнеописания Иисуса (Евангелие) или истории ранней церкви (Деяния апостолов и т. д.) такой указатель крайне необходим. Однако, судя по ужасающим ошибкам в Евангелии, он был составлен слишком поздно.

Специалист сразу определит, что дата составления указателя – поздняя; он не мог появиться ранее XV века: хотя иудейские названия расположены в алфавитном порядке, затем, внутри каждой отдельной буквы – они идут «в соответствии с последовательностью библейских книг» и отдельных стихов (при этом подтверждают Канон Иеронима). Разбиение текст библии на главы и стихи в столь раннее время можно отнести только к курьезу: деление библейского текста на стихи впервые было введено гуманистами, а именно – Эразмом Роттердамским.

Итак, указатель, задуманный, возможно, для коррекции текста Нового Завета, был составлен поздно. Соответственно, не может быть древнее и рукопись, содержащая главу с «Ономастиконом».

 

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ БАЛАНС

 

Что же нового внес в историю Евсевий (или Иероним, или Руфин)?

Хронология Евсевия (от зачатия Каина до IV века н. э.), содержащая более 2000 синхронизмов древней истории, – это забавный вымысел, не имеющей фактической ценности. Более того, в обрамлении цифр в мировую историю вводятся вымышленные персонажи. Эти лица должны были быть введены в мировую историю и многие из них уютно в ней потом расположились. Первоначально были пронумерованы даже римские императоры, начиная с Цезаря, однако в армянском «Каноне» и в «Церковной истории» этих сведений нет: они недостаточно архаичны и в них слишком много ошибок. Поэтому от них потом отказались.

Поскольку армянский текст выглядит более логичным, нежели латинский, я рискну предположить, что он написан позже. К «Церковной истории» придраться еще сложнее: в ней нет цифр, которые можно опровергнуть: даты соотносятся лишь друг с другом. Опровергаемая абсолютная хронология заменена более стабильной относительной. Свою знаменитую Historia ecclesiae Евсевий написал уже на склоне лет, но когда именно это было – неизвестно. На этот счет у меня есть гипотеза: как я уже упоминал, к диктаторам и самодержцам (это прослеживается в их исторических фальшивках и прочих апокрифах) гуманисты питали искреннее отвращение. Однако Евсевий и его круг (Иероним и Руфин), а также Климент восхищались великими властителями (Бодманн, стр. 127). Перикла же, наоборот, не упоминали; о республике предпочитали не говорить. Скорее всего, их тексты были созданы в позднюю эпоху Штауфенов.63

Бодманн (со стр. 142) детально прорабатывает этот вопрос. Как 43 год правления Царя вселенной Нина выбран годом рождения Авраама, так и 42 год правления Октавиана Августа, императора-миротворца, выбран годом рождения Иисуса. И (почти всемогущий) ассириец Нин, и правитель Римской империи Август – отражения Бога на земле. И, наконец, Константин, к чьей эпохе отнесен Евсевий, – являет собой пример божьего помазанника: он собрал распавшуюся Римскую империю и ввел христианство в ранг государственной религии. Все эти правители – лишь статисты в божественной пьесе. Более того: с появлением Иисуса сходит на нет институт первосвященничества (при Ироде), «согласно пророчеству Даниила». В этом вопросе сходство иудея Иосифа и христианина Евсевия очевидно, что позволяет предположить не только одновременность, но и аналогичность религиозных оснований для создания текстов; их сочинения вполне могли выйти из одного круга гуманистов.

Однако, некоторые поздние «Отцы церкви» восставали против подобных, отдающих язычеством взглядов. Григорий Назианский и в особенности Блаженный Августин отвергали всяческое уподобление Сына Божьего земным правителям, что недвусмысленно указывает на время их (Отцов церкви) «происхождения»: Ренессанс. Из сочинения Блаженного Августина «О граде Божием» видно, что конкордат давно заключен; церковь не борется с императором за власть, она стала вечной. «Рукописная война», как и следовало ожидать, принесла свои плоды.

По каким еще приметам можно проверить мою гипотезу о том, что Евсевий и его круг были вымышлены в XIII веке? Прежде всего, по языковым. Ведь даже церковная латынь, – пусть незначительно, – но изменялась. Она улучшалась, как и положено искусственно созданному языку. Следовательно, поздние тексты (например, Августина) должны в языковом отношении отличаться в лучшую сторону от ранних (например, Иеронима). Так и есть, хотя это и не абсолютное правило: «Широкомасштабная Операция, как мы уже отмечали, совершала довольно хаотические пируэты.

Давайте присмотримся к нравственным вопросам: ведь строгость нравов в первую очередь должна быть обусловлена эпохой. Исследованиям этой темы можно посвятить тома научной литературы; я не хочу здесь этим заниматьмя, однако мне кажется очевидным следующее: Евсевий и люди его круга страстными моралистами, которые не устают клеймить убийства, прегрешения плоти и колдовство, и это вполне подходит к моральным установкам второй половины XIII века, или, скорее даже, эпохе начала эпидемии чумы (с 1347 гога). Напротив, Блаженный Августин, который нечасто употребляющий такие слова, походит на деятелей раннего Ренессанса: улучшение условий жизни в это время и освобождение от фарисейских моральных норм делали яростные отповеди уже не столь актуальными.

Еще один верный признак: эсхатологичность сознания. Евсевий и Иероним отрицают апокалиптику и, словно бы отмежевываясь от него в щекотливом для того времени вопросе, почти нигде не упоминают Юлиана Африканского. Еще бы: согласно Иоахиму Флорскому, опаснейшему еретику, 1260 год был годом конца света.

 

ОРОЗИЙ И ГРИГОРИЙ

 

Давайте вместе с компетентным специалистом Гертрудой Бодманн проследим за дальнейшим развитием системы летописания.

Некто Орозий из Браги (Португалия) был послан Августином в Вифлеем к Иерониму, чтобы продолжить его греческую «Хронику», с которой он ознакомился, однако, в латинском переводе Руфина (395). В его труде появляется остроумная и свойственная совершенно определенному образу мыслей игра слов. Так, ab orbe condito (от основания мира) противопоставляется идее ad Urbe conditam (до основания Рима); Urbis orbis стоят рядом, как при Римских папах XVI века. Ему известно даже о времени ante urbem conditam, до основания города (Рима): очень абстрактные и поздние представления, которые (как утверждает Бодманн в самом начале), стали общеупотребительными около 1600 года. Орозий подчеркивает «вечность» Рима, но не языческого, ведущего летоисчисление «от основания города», а папского. Выполняющий политический заказ Орозий, выделив факт рождения Христа, даже забывает упомянуть о таком значительном христианском событии, как крещение Иисуса в Иордане. Это стало возможным только в поздние времена. Добавим сюда и его антисемитизм, появившийся в столь резкой форме только в XVI веке.

 

Бодманн с полным основанием предполагает, что числовых хронологических конструкций – указателей дат и соотнесенных событий – как подспорь для хроник в Средневековье еще не существовало. Поэтому хроники должны были быть связаны между собой цитатами и «продолжениями». Так, Григорий Турский (ум. в 594) конспектирует «Хроники» Евсевия (332), – которую дописывали Иероним (378) и Руфин (395), – продолжает хронологическое повествование до смерти святого Мартина («412 год от воскресения Господня»), а потом и дальше – до своего времени (591).

Можно долго говорить о невозможном содержании его «Хроники», но я хотел бы коснуться самой техники подобных «продолжений».

Хронисту, опирающемуся на некий данный текст, нужно принять его датировку и продолжать летопись до своей собственной точки отсчета. Таковой для Григория явилась смерть святого Мартина («Воинственного»), чей головной убор (подобно шляпе святого Иакова) стал боевым знаменем франкских королей. Выходец из Паннонии (современной Венгрии), в 375 году он стал епископом города Тура; дата его смерти неизвестна (предположительно, около 400 года), что само по себе довольно странно: обычно указывается не только год, но и день смерти святого. Еще более странно, что Григорий, уделивший этому святому много внимания, пишет, что тот скончался «в 412 году от Воскресения Господня», то есть примерно в 444 году (на 44 года позже предположительной даты).64 От своего ложного начала исторических координат отсчитывает он даты жизнедеятельности франкских королей: например, смерть Хлодвига случилась «через 112 лет после смерти Мартина» и т. д. Он доходит до Теодеберта и Зигиберта (своих современников), и тут даты снова совпадают с принятыми сегодняшней исторической хронологией (расходясь всего на привычные сбои в 1–2 года). Это происходит оттого, что независимых от Григория Турского свидетельств не существует, и вся наша историография основывается на вымышленных данных.

Только так можно все это объяснить. Так что лучше уж не пересчитывать.

Уместен вопрос: почему же в XVI веке, когда манускрипты стали печатать, ошибки – хотя бы арифметические – не исправили? Я думаю, это было невозможно. В 1520 году еще не существовало надежной, способной послужить критерием хронологической системы. К 1629 году, когда, наконец, окончательно сформировалась система Скалигера, большинство текстов было уже напечатано и введено в историографию. С какого места следовало начать корректуру?

В принципе, историки и сегодня занимаются корректировкой: выискивают разночтения, описки, ошибки, словом, прилагают всяческие усилия, чтобы придать текстам достоверный вид. Однако «лоскутный ковер», прирастая новыми заплатами, становится толще, но не лучше.

Но хуже фальшивых дат – умственные махинации. Чтобы упорядочить время начала ночных монашеских псалмопений, Григорий Турский самолично наблюдал за звездами (Бодманн, стр. 179) и, по мнению современных специалистов, без каких бы то ни было теоретических выкладок приводил точные астрономические данные. Это опять же отсылает нас к эпохе Возрождения, когда даже великие астрономы, отказавшись шаг за шагом от переписывания арабских звездных таблиц, занимались собственными наблюдениями.

Итак, «История» Григория Турского была создана в промежутке от начала книгопечатания до конца XVI века.

 

БЭДА ДОСТОПОЧТЕННЫЙ

 

Труд Григория в своей Chronica maiora (Большой хронике, «725») продолжает один из наиболее влиятельных английских историков – Бэда Достопочтенный. Мы пропустим жившего веком ранее Исидора Севильского, чью «Хронику» (в «Этимологиях», конец 5 книги, «от 626 года») я уже упоминал, – и вместе с Гертрудой Бодманн разберем творчество англичанина Бэды.

Скрупулезно подсчитанные (в общем и целом), даты его «Хроники» от сотворения вселенной доводят до его собственного начала отсчета. Опирается он на «Истинную иудейскую Библию», то есть не на Септуагинту, что само по себе подозрительно: с текстом иудейской Библии Запад познакомили евреи в XI веке. Можно, впрочем, предположить, что сей ревностный посетитель Рима смог где-то раздобыть перевод иудейской Библии. Проблем в его случае возникают и при таком предположении.

Именно, за исключением двух сомнительных дат в «Хронике» (532 и 716), он использует в «Проповеданной истории народа англов» летоисчисление от рождества Христова, или, как он выражается, «от воплощения Господня». При этом он, разумеется, устанавливает прямую связь с византийскими императорами: например, 603 год = 1 год правления императора Фоки (более корректным считается сегодня 602 год, но не будем придираться к мелочам). В этом году английский король Этельфрит вел войну с британскими соседями. Византия была далеко. По мнению Бодманн, «в ту переломную эпоху, во время перехода» к летоисчислению от рождества Христова, привязка датировки к годам правления императора Фоки была необходима читателю Бэды для большей наглядности. А, собственно, почему? Какой смысл связывать Этельфрита с «солдатским императором», правившим Византией восемь лет и столетие спустя наверняка забытым в Англии?

Однако смысл в этом был, правда, он появился много позже: в Византии Х века стали писать новую историю, составляя императорские хроники. Контакты с этим новоделом побуждал и на Западе вводить летоисчисление от рождества Христова. Значит, нужно было, хотя бы в отдельных их точках, попытаться синхронизировать обе истории. Как же это удалось Бэде? Речь шла о подсчете возраста вселенной, восходившего к Византии. На Западе эти даты практически никогда по-настоящему не использовались. Для этого Бэда и написал «Хронику».

Последняя дата в ней (при условии, что от сотворения мира прошло 4680 лет, а рождество Христово пришлось на 3952 год) – 728 год н. э.; Бэда называет его девятым годом правления императора Льва (Исавра; дата, принятая в академической науке, – 727 год). 716 год, когда Экберектус ратовал за исправление пасхалий, упомянут в начале «Проповеданной истории народа англов»; таким образом связываются оба текста, а англичане – поскольку действие придуманной истории направлено в прошлое – получают свою собственную церковь, обращенного в католичество короля и собственных мучеников.

В принципе, то же самое Григорий сделал для Франции и Исидор для вестготов и свевов. Вопрос лишь в том, был ли Рим вымышлен этими писателями как образец и отправная точка для сотворения «доподлинной» истории своих народов, или они пытались придумать германские государства и объявить их законными компонентами известной Римской империи. Разумеется, взаимное подтверждение являлось одним из желанных эффектов, и все же подлинная цель состояла в «построении» Великой Римской империи. Писатели эти были христиане-католики, а не германские вожди (яркий тому пример – Исидор Севильский). Их «Истории» с героями и крещеными королями должны были послужить маскировкой и обрамлением для явления грядущего Рима, центра всеобъемлющей церкви.

К сожалению, ссылками на римские «города, маяки, мосты и улицы» Бэде Достопочтенному пришлось доказывать почти пятисотлетнее господство римлян в Англии. Но разве это подвергалось сомнению? С тех пор, как я прочитал «Агриколу» Тацита, необходимость в аргументированном доказательстве для меня очевидна. Едва ли существует еще одна рукопись, подделанная столь же небрежно, как Тацит (около 1428 года; см. главу «Гуманисты»).

А римские постройки? Ну и что? Разве американцы правят в Бомбее или Шанхае, поскольку и там есть небоскребы?

Сама попытка доказательства римского присутствия ставит под вопрос подлинность текстов Бэды Достопочтенного. Если римляне до завоевания их столицы Аларихом (410 год) управляли Англией как провинцией империи, то зачем с такой обстоятельностью доказывать это 300 лет спустя? Ведь это и так все знают. Может быть, к XI веку забыли? Скорее всего. А может, римское владычество в Англии (как и во многих других странах) – это позднейшее измышление? (см. Гайзе, 1995).

Вот, например, сообщение Бэды о короле Этельберте Кентском, правившем в течение 56 лет вплоть до 616 года н. э., когда он «вознесся в лучший мир царствия небесного». Прямо так сразу? Минуя преддверие ада или чистилище? Он погребен в церкви «святых апостолов Петра и Павла». Человек, имеющий хоть малейшее представление о возникновении церковных догм, сразу поймет, что для VIII века это выражение совершенно невозможно. Так же, как и то, что Папу римского Бэда именует «Святой отец».

Обоснование роли Рима как центра и средоточия церковной жизни («ибо в нем жили, учили, скончались и погребены святые апостолы Петр и Павел») типично для XII и XIII веков. Вспомним епископов Сантьяго в Галисии, более столетия претендовавших на главенствующую в церкви роль на том основании, что в их городе покоятся мощи брата Господнего Иакова, знаменитейшего из апостолов. Бэда основывает свою аргументацию на «решениях синода в Витби, 664 год н. э.» и подчеркивает величие вселенской церкви, которая «как у себя дома в Африке, Азии и Египте» (стр. 209). Однако, как считается, в то время в большей части этих регионов царил ислам. И католическим они никогда не были.

К сожалению, книга Бэды оканчивается на 731 годе; тем не менее, ему известны битвы при Туре и Пуатье (732 год), в которых сарацины потерпели сокрушительное поражение (стр. 213). Совершенно без всяких оснований Бэда приводит перечень святых мест в Палестине.

Спор о дне празднования пасхи, имеющий для Бэды большое значение, выглядит анахронизмом, так как он означает разрыв с иудаизмом (Бодманн, стр. 214). А это случилось либо уже в 4 веке, – конечно, если церковь в то время существовала, – либо необходимость в этом возникла только в XI веке (при историческом рассмотрении). Мы еще не раз вернемся к спору об определении дня пасхи как важному ориентиру для определения времени создания текстов.

Основной вопрос: когда наступает день весеннего равноденствия. По «так называемым постановлениям Кесарийских соборов (V/VI века)» этот день приходился на 25 марта, в то время как александрийская община придерживалась даты 22 марта, – последней, рассчитанной самими иудеями перед изгнанием; впоследствии корректировка стала невозможной. Перенесением срока на (языческие) 25 марта подтверждалось господство Рима и размежевание с праздником иудейской пасхи (пейсах).

Бэда, однако, за точку отсчета берет 21 марта, дату, абсурдную для VIII века: за счет ошибки юлианского календаря начало весны он должен был наблюдать 14 марта. 21 марта – это возвращение к солнечному календарю Августа, принятому в те годы, когда жил Христос. Обращение к этому календарю  приводит к тому, что юлианский календарь в XV веке неверен (это неоднократно было установлено Николаем Кузанским и Региомонтаном). Когда Римский папа Григорий (1582) предпринял, наконец, астрономически выверенное исправление календаря (причем разница составила 10 дней), он взял за точку отсчета другое «великое событие» вместо точки отсчета, привязанной к жизни Христа: двадцатилетие правления «первого христианского» императора Константина (325), ознаменованное к тому же «первым Вселенским Собором» (Никейским).

Так что с переносом даты равноденствия Бэда поспешил ни много, ни мало – лет на семьсот.

Еще одна типичная ошибка: в хронологической таблице Бэды Достопочтенного и во 2 главе первой книги «Проповеданной истории» появляется некая дата «до воплощения Спасителя», важная отправная точка: завоевание Англии Цезарем (693 г. от основания Рима = 60 году до н. э.). Бодманн предполагает (стр. 200), что «вблизи начала координат (имеется в виду 1 год н. э.) это вычитание следует воспринимать как само собой разумеющееся». Тем самым она разрушает всю свою красиво выстроенную систему мыслей о том, что даты «до рождества Христова» вошли в обиход лишь в эпоху Возрождения. Ту же ошибку (с другой датой) допускает и Исидор.

Другая общая для Исидора и Бэды ошибка: картографические анахронизмы. До появления карты Эбсторфера (XIII век) существовали лишь портоланы, карты побережья для мореплавателей. Карты мира наподобие каталонской (1375) в раннем Средневековье еще немыслимы. Как они попали в рукописи Бэды и Исидора – загадка. Промах становится очевиднее, когда мы узнаём, что атласу мира предшествуют хронологическая таблица и расчет даты празднования пасхи, как сообщает Бодманн (стр. 219). Подобный контекст отсылает нас именно в XIV век, когда рука об руку развивались география, астрономия и церковная догматика.

 

 

     НА РУБЕЖЕ

 

Обратимся (вместе с Бодманн) к Регино Прюмскому (ум. в 915), которого я (и Регина Зоннтаг) dzfxfkt рассматривал как первого серьезного летописца. Разумеется, он, – как и его «предшественник» Бэда Достопочтенный, – не был признан современниками (излюбленное выражение сегодняшних ученых, выдающее наше непонимание феномена). «Время его еще не пришло», пишет Бодманн (стр. 223). Сильные сомнения охватывают меня, когда я думаю обо всех этих «великих непонятых», намного опередивших свое время.

Отправная точка Регино Прюмского – смерть доблестного Карла Мартелла (741), спасителя Запада и истребителя сарацинов; тем самым осуществляется продолжение «Истории» Бэды Достопочтенного. Однако летопись Регино начинается в 1 году от рождества Христова (н. э.); доисторического времени больше нет. Или еще нет? Так приоткрывается роль прюмского монаха, выполняющего вспомогательную функцию шарнира. Первым в полной мере используя летоисчисление от рождества Христова (работы, следовательно, написаны после 1000 года), он выглядит этакой амфибией, промежуточным звеном между фальсификаторами эпохи гуманизма и позднего Средневековья.

Список византийских императоров он переводит в новое летоисчисление; это важная и необходимая привязка к всемирной хронике. Бодманн (стр. 222) именует это предприятие «двойственным», особенно когда годы правления Карла Мартелла соседствуют с годами правления императора Льва. Только при помощи (еще одного) этого синхронизма в историю впервые и вводятся франкские короли, заполняющие периоды времени в христианском летоисчислении. Это никакой не второй или параллельный исторический путь, но создание истории из ничего. «Летоисчисление от рождества Христова у Регино, пусть даже еще и не слишком подробное, есть нововведение, которое однако еще не достигает у него привычной нам независимости и самобытности» (стр. 223). Очень важно, тем не менее, что христианское летоисчисление становится самостоятельным и самобытным явлением. В позднейших хрониках это летоисчисление (например, Германа Райхенау, 1013–1054) становится реальностью.

Хотя во «Всеобщей истории свевов» у Райхенау начало координат (1 год н. э.) определено на старый манер (то есть как 42 год правления Августа), все годы после 1000-го «строго» соотнесены с немецкими императорами. Это происходит по крайней мере на столетие слишком рано! Следовательно, он также датирован задним числом и сдвинут в прошлое.

Смысл постоянного «состаривания» первых подлинных летописей ясен: в момент завершения хроники, – то есть (предположительно) еще при жизни летописца, – современникам нельзя было предъявлять эту халтуру, ведь очевидцы событий тут же разоблачили бы подлог. Зато «столетие спустя» эти «мемуары» вполне принимались за чистую монету: они были написаны с учетом современных представлений, и фальшивку было трудно распознать. Несколько столетий спустя большинство подобных хроник все-таки распознавались как подделки и заменялось на новую версию, переделывалось «под новое мировоззрение». Совершать очередные исторические открытия, создавать абсолютно новые исторические «факты» слишком поздно: фальшивка (несмотря на разоблачения отдельных рукописей) уже прочно обосновалась в историографии. Она стала действительностью.

Яркий пример фальшивки (выполняющей, подобно хронике Регино Прюмского, вспомогательные «шарнирные» функции – и эта ее функция была распознана еще Регино) – творчество знаменитого Зигеберта Камбрейсия (родился в 1030 году в Брабанте, умер 5 октября 1112 года, который с 1050 по 1070 преподавал в Метце. Его многочисленные сочинения пользовались в Средневековье большой популярностью, особенно «Хроникон» (от 381 до 1111 годы), служивший (невзирая на явную вторичность: она не содержит почти никаких новых исторических сведений) основой для многочисленных исторических работ. В «Хрониконе» Зигеберт прямо ссылается на Евсевия (и, соответственно, на Иеронима) и снова включает в историю поздней античности языческие народы. «Возможно ли использовать один и тот же метод спустя целых семьсот лет?», – задает вопрос Бодманн и продолжает: «Историк нашего времени не может позволить себе с такой непосредственной наивностью взять за образец для своего труда работу семисотлетней давности. Он должен попытаться преодолеть эту дистанцию путем недвусмысленной и категорической вербализации еще до начала работы» (стр. 225).

Его «Декадная книга» от 1092 года производит еще более странное впечатление: в ней (для уточнения даты рождения Иисуса) мировая история от Адама разделена на пасхальные циклы продолжительностью в 532 года. Значение, которое он придает этой ошибке (кстати, им не исправленной), выдает в нем гуманиста, так как вопрос об определении точной даты рождества Христова стал остро актуальным лишь с середины XV века. Возможно, «Декадная книга» – это один из ранних фальсификатов, который по понятным причинам не стали «внедрять» в позднюю античность, а перенесли на 700 лет вперед. Вот поэтому его исторические сочинения и «трудно понять» (Бодманн, стр. 225): они находятся вне времени и хронологически кажутся подвешенными в воздухе.

Еще одна попытка, предпринятая с наилучшими намерениями: трактат Виталия Ордерика (1075 – после 1141) «Церковная история». Якобы созданный в норманнском монастыре и по стилю «предвосхищающий» поздние монастырские хроники, трактат пестрит сведениями из Евсевия, Исидора и Бэды; однако (после 754 года) якобы «появляются и первые подлинные даты: 993, 999, 1002 и т. д.» (стр. 227). Летописание в старом стиле соединено в «Церковной истории» с новыми данностями. Ему же навязан и папский список, хотя первые папские списки с датировкой от рождества Христова (согласно Иделеру, 1825) восходят к Евгению IV (1431).65

У Гинзеля (1914) я нашел сведения о том, что, помимо датировки от рождества Христова, в XII веке в Ватикане использовался также отсчет от другой эры, предложенный, по-видимому, Марианом Скотом (1028–1082). В булле Папы Урбана II сообщается, что идет 1121 год этой эры, следовательно, она начиналась в 22–23 годы до н. э., так как булла датирована 1098 годом н. э. Несмотря на свойственную той эпохе путаницу, этот факт подчеркивает еще раз, что самая ранняя датировка от рождества Христова появляется не раньше, чем в XII веке, и использование ее в рукописях XI века есть анахронизм. Это еще раз подтверждает мою позицию о том, что «хроники XI века» на самом деле написаны по меньшей мере на столетие позже.

В заключение Бодманн рассматривает серьезную проблему: уже многократно упомянутую загадку цифр. Впервые индийские цифры с разрядами и нулем встречаются в арифметике Леонгарда Фибоначчи (1202); там же, для торговых нужд, используется четкая математика для решения  квадратных уравнений. Однако Бодманн и Меннингер считают, что индийские цифры стали применяться в Германии только в конце XV века. Может быть, это опечатка? Ведь считается, что с 1240 года индийские (арабские) цифры со скоростью лесного пожара распространились по всей Европе.66

Бодманн упоминает еще одно исключение из правила: некий анонимный монах якобы использовал в своей книге «Цветы времени» уже в 1292 году обратный счет времени от рождения Христа. Она считает это «маловероятным» и предполагает, что на самом деле здесь имело место вычитание хронологических пакетов, как это не раз делалось поздними античными писателями.

Первые подлинные даты до рождества Христова появляются у Вернера Ролевинка в 1474 году; в течение последующего десятилетия их становится все больше. Однако только протестант Скалигер и иезуит Петавиус приняли за центр симметрии времени 1 год от рождества Христова, и от него можно было без ограничений отсчитывать назад и вперед.67

Повсеместному распространению такой системы отсчета способствовала книга орлеанского теолога Петавиуса De doctrina temporum (Учение о времени, Париж, 1627). По адаптированному изданию его трактата с понятием о времени знакомились многие поколения учеников во всех европейских школах, и такое представление стало общепринятым. Широко известны его хронологические таблицы королей, династий, описания городов и деяний исторических личностей (Париж, 1628), ставшие каноническими.

Основой для хронологии Петавиуса стала работа Скалигера, сына авторитетного знатока древности, выпустившего учебное пособие De causis linguae latinae (Об основах латинского языка, Лион, 1540). Сам Жозеф Жюст Скалигер (1540–1609) занимался переводом с латинского на греческий и обратно, а также издал собрание античных эпиграфов, не потерявшее ценности до наших дней. Самым важным трудом Скалигера стал трактат De emendatione temporum (Исправление хронологии, 1583; работа появилась сразу после реформы календаря, но всеобщее внимание привлекло лишь женевское издание 1629 года).

 

Он ввел понятие о «юлианском периоде» (сам термин появился позже) продолжительностью в 7980 лет,68 умножив 532 года пасхального цикла на 15 (15-летний цикл якобы для сбора налогов). За начало периода он принял 4713 год до рождества Христова. И все бы хорошо, но только 15-летний цикл – это позднейшее изобретение: все (якобы ранние) документы, его упоминающие, нужно рассматривать как поддельные.

В этом вопросе принято ссылаться на обстоятельное исследование Гинцеля (1914). Деление времени на пятнадцатилетние циклы, для которого нет ни календарных, ни биологических оснований, – я считаю чистым вымыслом (или, если угодно, сознательной дезинформацией). Эта система возникла якобы в Египте в начале 4 столетия, а к концу века стала использоваться в Европе. Дионисий, скифский хромец («525»), утверждал, что этот период времени начался в 3 году до н. э. Глупее и выдумать ничего нельзя.

С 5 века по 1087 год для датировок документов папства использовался якобы исключительно пятнадцатилетний цикл. (Легко утверждать, учитывая, что никаких Пап тогда не было). С 1218 года, при Фридрихе II фон Гогенштауфене, эта система была якобы являетмя единственной законной для датирования документов. Однако, трудно было прийти к общему мнению, какой год, в соответствии с делением на циклы, считать началом последнего (в этом вопросе так и не удалось договориться), и в одной и той же канцелярии зачастую использовался отсчет времени по разным 15тилетним циклам. Разумеется, этими сведениями поделились с нами не церковники, но дотошные ученые, исследователи старинных грамот. Это ли не основание считать большинство исследуемых грамот подложными?

Крайне редко (Гинцель называет три случая) пятнадцатилетние циклы пытались использовать для счета текущего времени (на некой пасхальной свече и в известной мастерской поддельщиков – французском монастыре Корби).70

 

К чести гуманистов следует заметить, что некоторые из них, не прикрываясь почтенным прошлым, издавали свои творения под собственными именами: так, например, Хартманн Шедель издал «Всемирную хронику» (1493) не на искусственно состаренной латыни, но на хорошем литературном немецком,71 с картой Германии Г. Мюнцера. Вот здесь и начинается научная (в нашем понимании) мысль.

Я хотел бы подчеркнуть, что Гертруда Бодманн своим исследованием сослужила нам добрую службу; я использовал ее изыскания и основные выводы, рассмотрев их, однако, с новой точки зрения.

Сама исследователь часто апеллирует к Ле Гоффу, открывшему своими работами новое окно в Средневековье. Обратимся и мы к работам этого выдающегося историка ХХ века.

 

 

 

                                                   Глава 7

 

                               РОЖДЕНИЕ ЧИСТИЛИЩА

 

В 1981 году знаменитый историк Жак Ле Гофф представил общественности результат своего напряженного труда (частично основанного на книге Бар, 1946): он выпустил в свет основополагающий труд «Рождение чистилища» (Purgatorium), в котором рассмотрел становление и развитие этого понятия с церковной точки зрения. К сожалению, ему не хватало широты взгляда, и, поскольку он свою основную мысль заранее четко сформулировал, ему все время приходится менять другие свои представления. Верующий католик, о многих вещах он судил исключительно предвзято, оставался глух к идеям, не отвечающим догме. Тем не менее, я обращаюсь к его работе, так как, во-первых, в ней дан обзор научных представлений по этой теме, которым уже пользуются современные историки (например, Бодманн); во-вторых, анализ его ошибок и заблуждений будет полезен для решения той истинной проблемы, которую он старается скрыть от читателя.

Прежде всего, Ле Гофф устанавливает (стр. 12), что существительного «чистилище» (Purgatorium) до XII века не было, а было лишь прилагательное «очистительный» (purgatorius, -a, -m). Подразумевался при этом – огонь. Эта тонкость (впрочем, известная и ранее и в такой строгости не соответствующая истинному положению вещей) приводит его к открытию, что понятие о чистилище, явившись теологическим новшеством, распространилось на Западе начиная с 1170 года. Если же слово «чистилище» встречается в более древнем тексте, то в этом, по мнению Ле Гоффа, нужно искать либо вину переписчика, либо попытку «улучшения» рукописи, либо неверную датировку.

Однако в то время слово Purgatorium (не в смысле чистилище) было довольно употребительным словом в повседневном обиходе, не имевшим теологической привязки. Оно означало юридически законный публичный божий приговор (в основном кару, связанную с огнем, от греч. Pyr – огонь); но в то же время и некое медицинское действо – изгнание и очищение (purgare); того же корня и слово Purgamentum (мусор, сор, дрянь, но и – оправдание, очищение от греха).

В текстах так называемых Отцов церкви, созданных предположительно в поздней античности, часто встречается выражение ignis purgatorius (огонь очистительный), где понятие «огонь» присутствует в обоих словах: ignis и pur. Кроме этого, Отцы церкви часто пишут о flumen purgatorius, очистительном потоке. Встречаются и другие похожие выражения, так что, вообще, возникает впечатление, что позднеантичные авторы, «уже не вполне понимая значение», употребляли слово «огненный» лишь в переносном смысле. Такой представляется мне поздняя ступень развития, но не начало формирования понятия.

Логический ряд должен выглядеть примерно так: сначала Purgatorium было синонимом телесного либо духовного очищения, затем ignis purgatorius стал употребляться в качестве теологической концепции. Иначе говоря, сначала были сочинения о чистилище XII–XIII веков, затем появились тексты (якобы II–IV века), оправдывающие Отцов церкви, извлекших из сравнительно примитивного чистилища в виде некого (языческого) места и придавших в эпоху Ренессанса этому понятию духовный смысл: одного из видов наказаний в потустороннем мире. Но, окажись мы в еще полуязыческом мире Ирландии XII века и узнай о взглядах на чистилище святого Патрика как о связанном с определенным местом на Земле, – мы были бы весьма удивлены точкой зрения Отцов церкви.

Профан или специалист, христианин или анархист, – всякий западный человек представляет себе чрезвычайную важность понятия чистилища. Оно (в известной степени) является характеристичным отличительным признаком между Восточной церковью (византийской) и Западной (римской); и что оно послужило поводом к спору об отпущении грехов, каковой (спор) привел к разделению уже Западной церкви на реформированную (евангелическую) и католическую. Это понятие смелее даже сверхсовременной теории относительности, ибо описывает место, лежащее вне любых возможных географических координат и вне любых известных временных размерностей.

Через наказание чистилищем проходят и добрые души: ведь и на них лежит первородный грех. Оно находится в параллельном времени, которое лежит между смертью каждого отдельного человека и Страшным судом, – то есть вне наших обычных представлений о времени и пространстве. В чистилище страдают Адам и Моисей, папа Петр I, Блаженный Августин и папа Иоанн XXIII (я имею в Папу виду ХХ, а не XIV века). Тем не менее, это место – не вне нашего мира, ибо доступно путем молитвы и жертвы (см. илл.).

Жак Ле Гофф, впрочем, сводит католические представления к следующему делению на три части: небеса – чистилище – ад. Трехчастно и католическое божество. Однако в средневековых текстах представлены более многосторонние точки зрения. Часто встречаются «симметричные» представления: небеса как вечная обитель спасшихся; преисподняя как вечное место проклятых; Refrigerium (прохлада, освежение, утешение) как временный приют для добрых душ; Purgatorium (исправительный лагерь) как перевалочный пункт для грешников.

Представления о подобной симметрии царили в XI–XII веках. Об этом свидетельствует и написанный в это же время Новый Завет с его четкими представлениями на эту тему. В притче о Лазаре (Евангелие от Луки, 16, 22–31) лоно Авраамово предстает в виде Refrigerium. Прежде Refrigerium был совместной трапезой близких у могилы усопшего (поминки). Церковные писатели сделали Refrigerium областью в потустороннем мире. Павел (1 Кор., 3, 13–15) указывает на чистилище, но делает это  в туманных выражениях. Быть может, понятие чистилища осознанно затемнялось лишь в более позднее время: чтобы не произносить слишком определенно то, что здоровое народное сознание все равно изменило бы по-своему представлению.

В основе понятий о Refrigerium и Purgatorium лежат чисто языческие представления, объяснимые, пожалуй, сегодня лишь с позиций индийской философии кармы. Все поступки человека, – даже второстепенные, вроде смеха или пустословия, – записываются на небесах в его персональную книгу; после смерти каждая душа человеческая вынуждена страданиями в течение определенного времени  – в подобии ада, в огне и пустыне, в жажде и тоске – искупить вину. Впрочем, заплатить за грешника могут своими щедрыми искупительными подаяниями и благочестивые родственники.

Представления о карме, нехристианские по сути своей, являются для Запада новыми, но можно понять, когда именно они появились после первых крестовых походов. То есть, Ле Гофф не ошибся в расчетах: «рождение чистилища» состоялось в XII веке (может быть, чуть позже). Выводить эти представления из Нового Завета и писаний Отцов церкви – бессмысленно. Все это появилось одновременно.

Предпринятая с благими намерениями попытка христианской церкви создать некий мостик, некое внеземное место для передышки между жестоким и безвыходным адом/геенной/шеолом и счастливыми райскими кущами, должна была облегчить конкуренцию с исламом и иудаизмом, которые «воздвигли» на этом месте непреодолимую разграничительную стену. Браво, браво!  Но тот, кто попытается представить эти представления как детище вымышленного, никогда не существовавшего в описываемой традицией форме тысячелетия, тот вырвет почву из под ног у авторов описанной попытки. Не Евангелие или послания Павла, но религиозная конкуренция, требования времени и страх перед неискоренимыми народными суевериями заставили церковь несколько «смягчить» условия пребывания в потустороннем мире.

Ле Гофф анализирует сочинения всех возможных предшественников, например, о Перпетуа (203). Хотя, как проницательно заметила ученица К. Г. Юнга Мария-Луиза фон Франц, текст этот скорее подошел бы Фоме Аквинскому (XIII век). Это произведение, как показывает уже его заголовок Passio Perpetuae et Felicitatis (Страдания вечно сущих и блаженных) представляет собой на самом деле суфийский трактат, – он появился около 1200 года, в расцвет суфизма, – несколько непривычный, но вполне понятный западному читателю. История о заключении в темницу двух дев (Перпетуа и Фелиситас) с тремя их товарищами мужского пола и их гибели на арене со львами столь далека от реальной жизни, что всегда воспринималась на Западе без каких-либо проблем как нравоучительная аллегорическая картинка, способствующая размышлениям о благонравном поведении и образе жизни. Историческая подоплека у этой истории никогда всерьез не предполагалась. Тем не менее, Ле Гофф, а вместе с ним весь ученый мир, не сомневаются в том, что в 203 году, в правление императора Септима Севера, Перпетуа сотоварищи была растерзана львами на арене карфагенского цирка. «Даже самые строгие критики не сомневаются в подлинности событий из исходного текста» (стр. 74). Тертуллиан, Отец церкви, пытаются нам внушить, не писал (даже частично) этот текст, – но он якобы был свидетелем описанных событий в Карфагене. Для меня же, напротив, Перпетуа (вечносущая) это имаго, литературный вымысел, образ, заслуживающий любви и уважения, но не имеющий пропуска в историю. И создан этот образ тысячелетием позже, чем указанная выше дата.

Поскольку мне еще не раз придется повторять выражение «тысячелетием позже», я хочу высказать предположение: возможно, в ту далекую эпоху (в католической Португалии, кстати, это принято и по сей день) годы при датировании записывали, опуская первую цифру, обозначающую тысячелетие. То есть, вместо принятого у нас 1998 там написали бы 998. Следовательно, 1001 стал бы просто 1 годом. В то время только что появилось летоисчисление «от рождества Христова», и 203 в нашем понимании вполне мог быть 1203 в старой традиции (без цифры тысячелетия). Тогда все сходится.

Тексты о девственных мученицах, гибнущих в львиных пастях, отвечали духу времени (XII века); их охотно копировали и передавали в назидание будущим поколениям именно в это время. Впрочем, возможно, и переписывали и передавали опять-таки монахи в еще более позднее время.

Как, например, Абеляр, введший в XII веке революционную для своего времени библейскую экзегезу, которую, – а как же иначе! – семьюстами годами ранее использовал Блаженный Августин. Это пишет Ле Гофф.

Или же Киприан (латынь, середина III века), которому приписывают текст (Послание к Антонину), в котором упоминается чистилище. Ле Гофф это отвергает, и справедливо, но не делает вывод, что тем самым этот текст мог быть создан только после 1170 года.

При этом противоречие, вскрытое известным историком, само по себе служит ключом к разгадке. Ле Гофф отмечает (стр. 79), что два греческих богослова, Климент Александрийский и Ориген (оба – III век) ввели понятие чистилища, но византийский патриархат отказался от этого новшества. Рим, напротив, его принял, что, правда, впервые зафиксировано лишь в решениях Лионского собора (1274). На самом деле, окончательно оно было одобрено решением Флорентийского собора (1438–1439), и по этому вопросу между обеими церквями развернулась непримиримая борьба.

История этой борьбы подсказывает мне два вывода: во-первых, оба греческих богослова были вымышлены латинской церковью; во-вторых, Лионский собор XIII века состоялся тотчас после раскола римской и материнской византийской церквей. Следовательно, тексты Климента и Оригена созданы в XIII веке.

Оригену, к примеру, известен первородный грех, искупить который можно лишь пройдя испытание огнем. Утверждение, что все люди должны пройти через огонь, заложено в иранской Авесте и сходных текстах, ставших известными на Западе только с началом крестовых походов, если не и того позже. Вроде бы, из анализа Ле Гоффа (стр. 83) становится ясно, что тексты Оригена писались примерно в это время, хотя его мысль о том, что все люди спасутся, а также употребление недели в качестве апокалиптической меры времени («Учение о возрасте вселенной») типичны, скорее, для позднего Средневековья. Представления его о чистилище не столь красочны, сколь одухотворенны, что доказывает его принадлежность к позднейшей эпохе. Ориген, считавший, что он трудится во славу и в духе церкви, был впоследствии объявлен еретиком, а работы его – запрещены.

Приговор Клименту Александрийскому был вынесен в предыдущей главе.

Все остальные описатели чистилища были латиняне.

 

 

АВГУСТИН

 

Предлагаю принять точку зрения Ле Гоффа (даже сомневаясь иногда в его датировках), что в католической церкви имело место некое развитие, которое, после ожесточенных дискуссий, привело к появлению чистилища. Развитие это продолжалось довольно короткий период, а именно, с XI по XV век.

Разумеется, в хронологии Ле Гофф тоже не новичок. Он позволяет себе известную долю критики текстов, даже по отношению к Священному Писанию, по меньшей мере в случае не самых священных текстов.. Книга Еноха73, по его мнению, составлена из разных, противоречащих друг другу частей, и вряд ли могли быть написаны самим «Енохом» (3-е тысячелетие до н. э.). Некоторые части не могли появиться ранее 12 века. Однако Енох74 принадлежит дохристианской эпохе, то есть он должен быть минимум на тысячелетие старше. И все-таки Ле Гофф избегает единственно возможного вывода о том, что текст был написан после крестовых походов, продолжая придерживаться прежней датировки, более ста лет назад оспоренной христианскими учеными.

Существует также 4 книга Ездры (самое позднее – «120 год н. э.»), иудейский текст, долженствующий служить доказательством дохристианского происхождения чистилища. Старейшая рукопись должна относиться к IX веку, хотя, возможно, следовало бы прибавить одно–два столетия. Греческий оригинал, разумеется, утрачен. В книге содержится спор: покоятся ли умершие до Страшного суда (как считали верующие вплоть до эпохи возрождения), либо тотчас же по смерти подвергаются наказанию за грехи содеянные (идея чистилища). Очевидно, что спорный вопрос перенесен в прошлое, в XII век, однако исследователь не хочет признать того, что обращение к дохристианским временам затеяно для того, чтобы задним числом создать остов для Нового Завета. С точки зрения догмы XII века спор решен безукоризненно: после смерти злодеи блуждают впотьмах, а добрые христиане покоятся в своих гробиках до Страшного суда. То, что Климент Александрийский цитирует этот текст, выдает его с головой: по Ле Гоффу, он является одним из двух «отцов чистилища».

Святой Амвросий тоже попался на эту удочку: обильно цитируя (и считая языческой) 4 книгу Ездры, он саморазоблачается как продукт эпохи гуманизма. К сожалению, он обращается и к Евангелию от Иоанна (14, 2; «в доме Отца моего обителей много»), ставя тем самым и этот стих под подозрение: а не написан ли и он много позже, не поздняя до это вставка?.

Существует также несколько апокалипсисов, например Ездры (в трех частях), дошедший до нас в двух рукописях – XI и XII века. Древнееврейский оригинал, как всегда, утрачен (см. О. Валь, Лейден, 1977).

Есть также Апокалипсис Петра, «написанный около 1000 н. э.», высоко ценимый святым Патриком (около 1200 года). Апокалипсисом Петра восхищался Данте. Помимо греческого, существует его эфиопский список (Хеннеке и Шнеемельхе).

Ле Гофф сообщает простодушному читателю новейшие данные об операции подлога, но никаких выводов не делает. Например: известный текст Петра Дамиана (умер в 1072 году) восходит (самое раннее) к Никола Клерво, секретарю святого Бернара, который в 1176 году был еще жив. Рукопись состарена на 100 лет, фальшивка приписана славившемуся безукоризненным поведением человеку, но ни возмущения, ни выводов мы не слышим. В том же стиле тексты Хильдеберта фон Мана (умер в 1133) приписаны, – как я предполагаю, по стилистическим соображениям, – некоему «Петру Обжоре», учителю колледжа парижской Богоматери, скончавшемуся пятьюдесятью годами позже. Тем не менее, Ле Гофф, ради спасения идеи «рождения чистилища» в 1170 году, эти тексты признает (стр. 490).

Еще один вопиющий пример: текст, который в Средневековье, возможно, рассматривался как доказательство подлинности Августина, – De vera et falsa poenitentia (О наказаниях истинных и мнимых), – происходит из XII века; старейшая рукопись написана незадолго до 1200 года. Как же могли его знать писатели раннего Средневековья? Могли, если сами были вымышлены позже.

Кстати, согласно Ле Гоффу, самое раннее наглядное изображение чистилища – это миниатюра 1296 года; следующее – миниатюра 1380 года, и еще фреска в Старом соборе в Саламанке, причем датировка (ЭРА 1300 = 1262 год н. э.) проставлена на самой фреске. В последнем случае Ле Гофф при помощи цитирования мнения экспертов убедительно доказывает (а я после осмотра фрески подтверждаю), что для стилевого соответствия выставлена более поздняя (приблизительно на 100 лет) дата. Как мы видим, даже зафиксированные окаменевшей  известью сведения могут лгать.

Ле Гофф, конечно же, прав! Разумеется, чистилище появилось поздно, что видно, хотя бы, по реакции на это понятие некатолических церквей, например, чешской. Гус страстно возражал против подобной идеи. Вальденсы74 насмехались над ней. Катары75 находили ее абсурдной. Но если бы идея чистилища было заповедана Отцами церкви еще тысячу лет назад, какой христианин, – вне зависимости от догматики того или иного течения, – смог бы отрицать ее?

Итак: Отцов церкви, о которых пишет Ле Гофф, никогда не существовало. Или, по крайней мере, они жили никак не раньше, чем в XII веке, а некоторые лишь в эпоху Возрождения.

Отрывок из Книги Маккавеев, который старые церковные авторы считали доказательством дохристианских представлений о чистилище (2 кн. Маккавеев, 12, 41–46), считается большинством современных богословов позднейшей вставкой, так как темы жертвы за мертвых и страшного греха, заключающегося в ношении амулета, выглядят анахронизмом для того времени. Да и жертвенный сбор в 2000 драхм, посланных в Иерусалим, – это звучит несерьезно: не та сумма! Спрашивается: как вычленить подобные вставки? Как объяснить их и широту их распространения? Существовал ли вообще некий первоначальный текст? Или – напрашивается мысль - все это написано в позднем Средневековье или раннем Ренессансе?

Конечно, Блаженный Августин для Ле Гоффа – «истинный отец чистилища» (стр. 92), особенно после 413 года; но мы теперь знаем, как воспринимать даты. В 1413 году жили известные нам сегодня монахи, чьи мысли и чувства полностью соответствовали мыслям и чувствам Августина. Честь точного воспроизведения их имен и биографий я оставляю добрым христианам, буде они заинтересуются этим вопросом.

Еще одну серьезную проблему Ле Гофф (стр. 133) представляет так: «После Григория Великого и до 12 века, – то есть в течение 5 столетий, – понятие о чистилище не развивалось». Он приводит длинные объяснения, но все гораздо проще: этого времени никогда не существовало, оно выдумано. Ибо без развития жизнь немыслима.

Чтобы спасти пропавшие пятьсот лет на сцену выводится тройка испанских епископов: Тахон Сарагосский, Исидор Севильский и Юлиан Толедский. Так как они освещают исследуемую тему практически одинаково и цитируют греческих Отцов церкви, то их выход на сцену истории доказывает то, во что я не хотел верить. В 7 столетии в варварской Испании (так выражаются епископы, упоминая вестготов) эти церковные писатели познакомили нас с истинным учением о чистилище. Несмотря на массу сохранившихся рукописей книг Исидора, они поряду причин (как показал в свое время Оливейра) никак не могли быть созданы ранее Х века. Не древнее Исидора и Юлиан. Кто его придумал, мы тем временем знаем. Помните? Антонио де Гевара. А Тахон практически никому не известен.

То, что тексты Исидора восходят к Х веку, – это очень важно. Вот когда начинается неарианское христианство Западной Европы: примерно в одно время с Византией и не более, чем поколения спустя после Армении и Аравии.

Что с того, что известный теолог Мануэль Диас и Диас (1972) приписывает один из текстов Исидора его некоему безвестному современнику-ирландцу. Не географические, но лишь хронологические обстоятельства способны приблизить нас к истине.

 

 

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

 

Давайте представим себе людей эпохи, в которую, по мнению Ле Гоффа, возникло чистилище (а значит, и католическое христианство), – конца XII века.

Эти люди верили в возрождение и в воздаяние за грехи (пусть даже и не в кармическом смысле). Возникновение понятия чистилища, связанного с земными деяниями человека, неотделимо от языческих представлений. Тот, кто верит в возрождение, верит и в чистилище. Иначе говоря, чистилище есть суррогат возрождения, при котором личность очищается.

Конечная цель – бессмертие – в одной отдельно взятой жизни недостижима. Это было ясно всем. И поскольку новая христианская идея о конечном времени не допускала возвращений, отменяя тем самым возрождение, – его (возрождение) нужно было чем-то заменить, дать человеку шанс хотя бы и на языческое очищение огнем, не отменяющее идею возвращения Христа. Так чистилище получило право на существование. Закон воздаяния и неизбежность очищения после бренной жизни (то есть Purgatorium как исправительный лагерь и огненное откровение) – вот философские предпосылки для изобретения чистилища. Таким образом, речь идет о языческом наследии, но не в античном (греко-римском) смысле, каким его хотят представить, – а в нашем исконном, которое от нас хотят скрыть. Навязывание в готической Италии и Германии Ренессанса (особенно после 1430 года) античных богов есть не что иное, как попытка создания новых временных представлений для преодоления немецкого язычества. Это этой мысли дошел в свое время уже еще Каммайер.

Ссылаясь на Ле Гоффа, я хочу углубить эту мысль. Различимы две фазы проектирования в прошлое: одна – XII века (медленно, но верно ученым становятся известны ее плоды); вторая – Ренессанса, более радикальная и основательная, создавшая до исторического времени 1200 года совершенно виртуальную «христианскую эпоху», переход от римской античности к новому гнозису, которой в таком виде никогда не было. В хронографическом смысле это – мошенничество.

Впрочем, одно дело – приписать какому-нибудь монаху (хотя бы Бернару Клерво или его секретарю) тексты, написанные столетием позже, – курьез, в худшем случае – небольшой скандал в научных кругах. Да, это тоже – мошенничество, пусть и мелкое. Но ввести в историю целое тысячелетие, расположив в нем выдуманную, никогда не существовавшую на самом деле раннехристианскую церковь – это совсем другое дело. Это попытка глобального мировоззренческого новодела.

Замыслив пустить корни в античность, которые должны были укрепить ее претензии на власть, церковь постепенно, шаг за шагом, сама эту античность и создала, почти христианскую античность. На ее счастье, сельджуки как раз захватили Анатолию, а некоторое время спустя османы завоевали Византию. Властители Ватикана, уже тогда обладавшие большими финансовыми возможностями, не посылали в Константинополь подкрепления, а заключали торговые договоры с турками. Они мыслили не геополитически, но спиритуалистически. Они создавали свой собственный вариант церкви, усеченный, но обозримый и управляемый: без несторианцев76 и якобитов77.

Константинопольские беженцы-христиане ревностнее прочих взялись за создание новой истории. Первым делом, они изобрели себе новую, удлиненную историю. Они облагораживали себя причастностью к христианству, что отвечало духу времени. Это чувствуется в их текстах и вызывает восхищение их храбростью. Буйство фантазии в их текстах приводит в изумление. Но удлинение исторического времени на тысячу лет, абсурдное и сегодня, в то время еще не было нужно. Тексты греко-латинских авторов, которые стали считаться Отцами церкви, – суть измышления византийских беженцев и их учеников. Можно только гадать, что они заимствовали из более древних текстов, которые подтверждаются сирийскими, армянскими и даже эфиопскими рукописями. Сводился ли процесс к записи воспоминаний о событиях до 1000 года – спорный вопрос. Истинных прямых связей установить не удается, а если они в свое время и существовали, то , значит, в дело своевременно вмешалось Святое бюро (инквизиция), которое и положило конец этим безобразиям, устранило их.

И все же создавались поперечные соединения, которые впоследствии стали считаться надежными свидетельствами для истинности текстов.

Давайте (вместе с Ле Гоффом) рассмотрим еще нескольких героев средневековой церкви, например, Бэду Достопочтенного (его действительно так и называют: venerabilis, т.е. почитаемый, окруженный уважением), который в первой трети VIII века якобы много раз ездил из родной Англии в Рим78. Такое представление о потусторонней промежуточной области (Беда описывает его в форме видение Дритхельма в своей знаменитой «Проповеданной истории народа англов») до него в церковной истории не встречалось. Собственно, это описанное переживание смерти, наподобие рассказа героя Платона Эра (см. также Топпер, 1988, стр. 19). В потустороннем мире существуют Небеса и Ад, Райские луга и Чистилище; большую роль играет исповедь (именно к XIII веку она стала обязательной). Тема чистилища, которое здесь как нечто само собой разумеющееся расположено в потустороннем времени и пространстве, вновь возникла (согласно Ле Гоффу) только в XII веке. Молитвы-ходатайства, пост и подаяние нищим, поощряемые Бэдой, входят в обиход только при аббате Одилоне (ум. в 1049), скорее всего, «состаренном» на целое столетие, потому что все это уже переживает Дрихтхельм в «Книге Видений» Отлона Регенсбургского (см. Бар, стр. 1006)..

Чистой воды анахронизм – содержащееся в «Проповеданной истории» осуждение соколиной охоты и употребления растений – афродизиаков (то и другое пришло в Европу и Англию через арабов во время крестовых походов).

Дальше – еще интереснее. В ночь перед смертью монаху монастыря в Райхенау Ветти (ум. в 824) было видение, записанное аббатом Хайто и превращенное впоследствии более поздним аббатом Валафридом Страбоном в стихотворный эпос, в поэму, которая своей барочной антисексуальной направленностью выглядит совершенным анахронизмом, заблудившимся как во времени, так и пространстве. В поэме святого Карла Великого терзают дикие звери и откусывают ему детородный орган (и больше ничего), так как он имел обыкновение вступать во внебрачные связи и даже практиковал инцест. Возможны ли были подобные обвинения спустя считанные годы после смерти Карла? Пусть даже все это выдумал не Ветти, а  сам Валафрид (ум. в 849), – все равно это звучит для того времени невероятно: слишком рано для тематики! Осуждение содомии и женской похоти становится злободневной темой самое раннее во время чумы, а скорее даже – в позднем Ренессансе.

Валафрид, носивший, как некоторые лицемеры-фальсификаторы, античное прозвище Страбон, – опубликовал, кстати, «Жизнеописание Карла Великого» Эйнхарда и протестовал против того, чтобы в соборе Карла в Аахене устанавливали статую короля остготов Теодориха. Однако даже без историко-архитектурных изысканий Иллига (1996)79, доказавшего, что погребальная часовня Карла (см. иллюстрацию) выстроена на несколько столетий позже, чем эпоха Карла, становится ясно, что подобные нелепицы могли возникнуть в позднем Средневековье, но не при жизни современников Карла.80

Валафрид выдает себя еще и тем, – или это должно было послужить «одним из необходимых перекрестных свидетельств»? – что он цитирует «Диалог» папы Григория Великого. Папу этого следует отнести к Ренессансу, да и это сочинение тоже, как видно из его текста. Я хочу привести очень характерный отрывок из книги Ле Гоффа (стр. 121 и след.), в котором французский автор использует изобразительные образы:

«Прежде чем Григорий Великий надел рясу, он занимал должность префекта Рима, ответственного за вопросы жизнеобеспечения столицы и родной Италии, которая стала добычей византийцев, готов, лангобардов и чумы. Кроме этого, он был папским послом при дворе византийского императора. В 590 году, при драматических обстоятельствах, он был призван на папский престол. Тибр вышел из берегов и затопил Рим, причем это бедствие сопровождалось сеющими страх чудесными явлениями. В первую очередь это первая и страшная по своим последствиям волна эпидемии (юстинианская) черной чумы, уничтожившая большую часть населения. Это было одно из самых страшных крупномасштабных эпидемий этой страшной болезни, возникшее за полстолетия до этих событий в отдаленных странах и охватившая Среднюю Азию, Византию, Северную Африку и европейское Средиземноморье.81 Подобно Цезарию82 и даже – соответствуя своей функции, личности и историческому моменту - превосходя его, стал Григорий пастырем Конца времен. Убежденный в близости конца света, страстно принялся он за дело спасения христианского народа, ответ за которое ему пришлось вскоре держать перед Богом. Христиан своей страны вдохновлял он, будучи великим организатором, на процессии и свершение обрядов, …к иноземцам посылал миссионеров. Англичанам, вернувшимся в язычество, послал он миссию в Кентербери, которая начала – якобы повторное – христианское завоевание Великобритании. Итальянцам подарил он книгу легенд о святых, выделив среди местных Отцов церкви новопреставленного монаха Бенедикта из Монте Кассино как одного из величайших в христианстве святых. Что с того, что никто из христиан, которых нужно было спасти,  не воскрес из мертвых? Великая сила сострадания Григория по поводу конца света не оставляет их и по смерти».

Даже если закрыть глаза на весь пафос языка, небольшой этот отрывок содержит такое количество изобретений, что одна эта их скученность полностью перечеркивающие этого сказочного Сверхпапу как исторического персонажа. Например, укажем на многочисленные упоминания в церковных текстах эпидемий чумы (следующая после уже упомянутой якобы была в 744–747 годов). Исследования, проведенные историками медицины, не подтверждают ни одной вспышки чумы до XIV века. Фантомные проекции чумы как природного явления, не поддающегося контролю со стороны церкви – это уловка церковников с целью объявить такие природные катастрофы привычным явлением, чтобы избежать неприятных вопросов о причинах этих бедствий.

Во 2-ой книге «Диалогов» Григорий не только «выдвигает» (выражение Ле Гоффа, стр. 241 и далее) святого Бенедикта из Монте Кассино (529; полностью вымышленная фигура) в основатели монашества, но и создает в 4-ой книге теологические основания для чистилища, поспешив (даже с точки зрения Ле Гоффа) лет эдак на шестьсот. Впервые лишь в «Книге чудес» Петра Дамиани (предположительно написанной в 1063–1072 годов), некого монаха из Монте Кассино, – души возвращаются из чистилища, чтобы просить помощи у живущих либо предостеречь их от свершения грехов. Дева Мария – ни много, ни мало именно в ночь на 15 августа (Успение Богородицы) – освободила на один год несколько душ, усиленно предавававшихсы в молодости половым утехам (стр. 243). Таким образом, налицо длительный временной прыжок, языковой и смысловой анахронизм, касающийся воскресения из мертвых и культа Девы Марии.

 

 

СВЯТОЙ ПАТРИК

 

Ле Гофф неутомимо движется вперед. В 1116 году в северо-восточной Франции появился «психоаналитический» роман о чистилище Губерта Ногентского. По изобразительной силе его превзошел монах из Монте Кассино Альберик Сеттефрати, в десятилетнем возрасте (в 1110 г.) пролежавший девять дней в коме. Ребенок имел при этом видение, которое он десять лет спустя пересказал своему аббату, записавшему его. Дальнейшие переписывания многочисленными монахами настолько исказили этот текст, что еще через десять лет (около 1130) за его правку взялся Петр Диакон. Текст в его редакции дошел до наших дней. Он стоит в ряду видений, пишет Ле Гофф (стр. 251), уже знакомых нам по творчеству послушников Монте Кассино: вышеупомянутых Перпетуа и Фелиситас (II век), Ветти (IX век), автора «Жизнеописания Святого Брендана» и других. Этот сомнительный ряд реципиентов видений, а также странная история рукописи, искаженной уже через десять лет, заставляют предположить много более позднее написание текста. Описание видения занимает 20 печатных страниц, и «представляет собой хаотическое нагромождение заимствований из различных литературных источников, изрядно сдобренное бенедиктинским патриотизмом» (стр. 255).

То есть доверия вся эта история не заслуживает.

Равно как и красивая легенда о святом Анскаре, миссионере северной Германии, жизнеописание которого, созданное его последователем Римбертом, рассматривается (несмотря на вполне обоснованные подозрения в принадлежности к подделанным в XVIII–XIX веков летописным книгам из Корвея), многими учеными как подлинное. Пятилетнему монастырскому ученику уже являлась Дева Мария. Юношей он был настолько потрясен смертью императора Карла Великого, что впал в некое помраченное состояние, пережил подобие смерти, во время которой Петр и Иоанн (Креститель) показали ему чистилище. Три дня, проведенные в огненных муках, показались ему тысячью лет; затем он вернулся в сей мир с твердым намерением принять мученический венец (что, впрочем, впоследствии не подтвердилось). Кроме прочего, в тексте присутствует покаянная исповедь. Все это – моменты, появившиеся не ранее XII века.

Далее Ле Гофф знакомит нас с латинским пересказом (1149) «Видения Тнугдала Ирландского» (Бар, стр. 106) – печатное издание 1882, Эрланген – и показывает, что в нем, наряду с идеей воскресения и кармой, представлена «частью индоевропейского наследия», как и легендарные ирландские короли (типичный продукт гуманистов). Ле Гофф удивляется тому, что ирландских королей всерьез принимают за исторических персонажей. Я удивляюсь тому, что Ле Гофф всерьез принимает датировку.

Или «Жизнеописание святого Патрика», ирландского миссионера (V век), написанное Г. Сэлтри, у которого рыцарь Овейн сопровождает якобы фигуру из романа короля Артура. Для теологического подтверждения истории о чистилище цитируются святой Августин и папа Григорий Великий (сочинения обоих я хотел бы отнести к XVI веку). Впервые роман был издан Мессингэмом в 1624 году; затем – иезуитом Колганом в 1647.

Ле Гофф, считающий ссылку на святого Патрика необоснованной, ссылается на первое упоминание книги около 1180 года, причем некоторые ученые отодвигают дату создания этого «бестселлера Средневековья» (якобы в 1190 уже переведенного Марией Французской) в 1210 год. В 1497 году связанные со святым Патриком места паломничества в Северной Ирландии были прокляты тогдашним папой; в 1632 (и неоднократно в более позднее время) они насильственно уничтожались, но с 1790 года паломничество возродилось и стало весьма популярным. Сейчас Патрик – один из наиболее уважаемых ирландских святых. Из этого можно сделать вывод, что христианское почитание этих мест паломничества и соответствующая легенда сформировались значительно позже.

 

 

ПРЕОБРАЗОВАНИЕ

 

Некоторые из этих подделок разоблачались довольно скоро. Так, Абеляр (XII век) установил, что в знаменитом парижском монастыре Сен-Дени подделывались многочисленные рукописи, приписываемые часто Карлу Лысому. То, в чем я подозревал аббата Одилона Клюнийского, похоже, подтвердилось: инок Йотсвальд приписал ему (Петр Дамиани повторил, а Яков Ворагинский в XIII веке занес в свою книгу «Золотая легенда») мысль о том, что следует ревностно молиться, поститься и жертвовать на спасение несчастных душ в чистилище. Ле Гофф пишет (стр. 173): «К тому времени, как Йотсвальд и Петр Дамиани написали «Житие Одилона», чистилище еще не родилось». Как, впрочем, не родился к тому времени и Достопочтенный Бэда, проповедовавшийякобы  за пятьсот лет до них то же самое.

«XII век стал эпохой взрыва (вспышки) латинского христианства» (Ле Гофф, стр. 177). Вот именно! Предыдущее столетие церковь находилось в эмбриональном состоянии, а до этого покоилась в раю «нерожденных».

Но мы уже знаем (стр. 183), что «литература XII века полнится апокрифами», то есть текстами, приписанными ранним, завоевавшим добрую славу авторам. Оригиналы во всех случаях отсутствуют. Самые ранние рукописи восходят к XIII–XIV векам, – сообщает Ле Гофф. Возражений у меня нет.

 

Для святого Августина испытания верующих и очищение страданиями начинается уже здесь, на Земле; в потустороннем мире все они, – иначе какой же смысл в земных страданиях? – будут продолжать страдать до Страшного Суда. Это – довольно поздняя фаза развития концепции чистилища; я не решусь датировать ее ранее, чем XIII веком. Григорий Великий идет дальше: позорные грехи могут быть искуплены страданиями в форме пыток прямо там, где они совершались. Психологически убедительно, но не для поздней античности, а для ментальности раннего Ренессанса. Кстати, у Августина есть даже трактат о подаянии и молитве за усопших (De cura pro mortuis gerenda). Кто-нибудь когда-нибудь интересовался его происхождением?

Известный еретик Иоанн Скот Эриугена («IX век») точно обозначил потусторонний мир как «местность внеположенную», где души бестелесны. Правда, мысли эти (как и их гениальный выразитель) появились с опережением действительности на три столетия, так как в XII веке ту же тему в сходном духе подхватил прямой ученик Эриугены, ирландец, живший в  Регенсбурге – загадочный Гонорий Отенский83 (Ле Гофф, стр. 184).

Впоследствии тема встала на повестку дня, и наследие Скота Эриугены было, наконец, отдано на растерзание церковному суду.

Примерно с этого времени церковь принимается всерьез за еретиков, т. е. за всех сограждане, веривших в Христа, но отрицавших чистилище. Все они объявлялись еретиками. С 1184 по 1291 в основном в Ломбардии существовали пассагинцы, верившие в сильно иудаизированной форме в Христа, признававшие обрезание и превыше всего чтящие Ветхий Завет. Параллельно им существовали уже упоминавшиеся мной широко известные альбигойцы (катары); приверженцы Петра Вальдена – вальденцы и, наконец, павликиане84, которых стали называть publikanae (от лат. – публичная девка). Эта грязная кличка приклеилась вскоре к еретикам всех направлений.

Большинство еретических направлений придерживалось вегетарианства и свободного взгляда на брак (по меньшей мере, не как на святое таинство); кроме этого, еретиков объединяло общее заблуждение: идея чистилища казалась им абсурдной. Один из бывших катаров, Райнер Сачеони, ренегат, ставший в 1250 году инквизитором и преследовавший своих бывших единомышленников, особенно подчеркивал это обстоятельство в своих обвинительных заключениях.

В 1235 году вопрос о чистилище стал яблоком раздора между церквями римской и византийской (находившейся в изгнании в Никее: Константинополь был в руках «римских» католиков). «Писание против греческих заблуждений» (1262), долженствовавшее примирить церкви, есть «собрание подделок, грубо выполненных и плохо сочетающихся друг с другом» (выражение Ле Гоффа, стр. 381). На латинском соборе в Лионе чистилище было возведено в ранг догмы.

Осталось совсем немного: в 1319 году Данте завершил «Божественную комедию» и достроил христианское чистилище. Потусторонний мир окончательно разделился на три части. Исчез прохладный лужок для добрых душ в преднебесье на пороге рая; осталось преддверие ада для некрещеных детей и своего рода зал ожидания для античных язычников – в предчувствии приближающегося Ренессанса.

Зато святые и мученики безо всякого судебного разбирательства попадают прямиком на небо. Длительное время подготавливаемый полный отход от иудейской эсхатологии и насаждение представлений о потустороннем мире не обошлись, помимо острых теологических дискуссий, без жестокой кровопролитной борьбы с кровопролитием, пытками, изгнаниями и многочисленными жертвами. В этих мучительных родах возникла католическая церковь.

Лишь отграничившись от других христианских движений, ценой крови и человеческих мук – смогла возникнуть католическая церковь в ее нынешней замкнутой форме.

 

Прибалтийский теолог Адольф Харнак85 (1893, Вступление) объяснил механизм этого преобразования церковной догмы. Авторитетные в свое время ортодоксальные писатели впали позже в немилость. Их труды переставали копировать и утаивали; или же им стали приписывать поддельные трактаты, чтобы доказать правильность веры авторов, образующих фундамент теологического аппарата, стоявших у истоков зарождения церкви, ее полное соответствие новой официальной установке. В рукописях текстов Иринея подчистили устаревшие к тому времени слова о наступлении тысячелетнего царства. В ходе бесчисленных переработок «апостольских» писаний от них часто оставляли лишь заглавие и общий объем рукописи, так как эти два параметра были зафиксированы в других произведениях или в справочных списках.

Там, где подмена была невозможной, трактат снабжали комментарием, что соответствующий святой либо иногда лгал ради защиты церкви, либо на смертном одре признал свои заблуждения, либо мученической смертью искупил грех непонимания истины. В спешном порядке измышлялись новые и новые мученики, церковные соборы, писатели, призванные восстановить соответствие догмата с головокружительной быстротой меняющейся текущей действительность Ренессанса. Так, вместе с церковью, преобразовывалась, становилась иной и ее собственная история возникновения.

Важные тексты замалчивались, заслонялись новыми, терялись в их тени; на передний план выставлялись все более ярко размалеванные легенды о святых. В борьбе с неугодными идеями, с точкой зрения объявленных врагами оппонентов применялись самые нечистоплотные средства. «Уже» Августин применял подобные методы. Ставшие опасными тексты объявляли подделкой, или авторство «дробили» на несколько частей, приписывая фрагменты некогда цельного сочинения разным людям, и утверждали, что истинные свидетельства утрачены. Одним из «пострадавших» таким образом авторов оказался Ориген: в предисловии к своему переводу трактата «О началах» Руфин пишет, что благочестивые фразы этого труда были искажены еретиками. Что говорить о трактатах, когда поддельными объявлялись даже полные комплекты акты церковных соборов, если они более не соответствовали изменившимся догмам!

Заставить людей отказаться от воспоминаний честности старых авторов и заставить их поверить в новоиспеченные фальшивки, отвлечь от поисков истины и навязать им новые представления возможно было лишь тот период времени, когда такая подвижность духа была чем-то самим самой разумеющимся. Речь идет о времени инквизиции. Когда стремление к истине становится опасным и даже может стоить жизни, ложь становится обычным явлением.

Разъясняет Харнак в том же ключе и тот удивительный факт, что в монастырях переписывали и сохраняли так много античных языческих текстов, и так мало раннехристианских работ. Уходящее в прошлое язычество больше не было опасным для церкви, она его не боялась. Самым опасным для церкви стало ее собственное прошлое. Оно-то и искажалось в угоду злободневным требованиям. К сожалению, Харнак при всей остроте его критики не заметил того, что и языческая литература по большей части была написана заново: чтобы только что выстроенная церковная история не «повисла в воздухе», в соответствующие исторические рамки нужно было поместить и творчество «Отцов церкви».

Харнак оправдывает «литературные грешки» церкви «борьбой не на жизнь, а на смерть» с еретиками и язычниками. Итогом, по его мнению, явилось создание и сохранение Ветхого и Нового заветов. Приложи он свои высказывания к истинным временным рамкам, то есть к настоящим анитиеретическим войнам (против евреев, мусульман, катаров), – тогда его выводы совпали бы полностью с моими.

Харнак считает, что все христианские сочинения, созданные до Никейского собора, в принципе чужды византийской догме и нуждаются в постоянных новых редакциях. Однако лежащего на поверхности вывода о том, что тексты эти потому и чужды догме, потому и не могут оставаться внутри рамок, что они относятся совсем к другому времени и к другим данностям, римским ли или еще более поздним, Харнак почему-то не видит. Фальсификации и проекции более поздних идей на прошлое это, с его точки зрения, самое правильное объяснение. Однако он оказывается не в силах признать вымышленным весь громадный кусок истории. Тем не менее, собранные им факты, казалось бы, вопиют: многие «авторы II–III веков», с целью придания им большего веса, при помощи текстов Евсевия, Оригена, Памфила и т. д. причислены к апостольским ученикам и «состарены» на многие поколения, хотя именно Евсевий и его коллеги должны были лучше нас знать подлинное положение дел. Из двух авторов по имени Климентий и трёх Иоаннов «слеплены» вымышленные персонажи» (лишь новейшие исследования позволили восстановить истину). Может быть, писатели IV века могли ввести таким образов в заблуждение своих современников? Думаю, что нет.

Решения Никейского и Халкедонского соборов были вымышлены весьма поздно, скорее всего в XVI веке. К этому времени писания «Отцов церкви», которые противоречат решениям этих вселенских соборов, нельзя уже было подвергать корректировке. Оставался только один выход: Тертуллиан, Ориген и иже с ними были объявлены еретиками. Даже Евсевий время от времени подозревался в арианской ереси.

 

В заключение настоящей главы об Отцах церкви я хочу представить свое открытие, имеющее далеко идущие последствия. Речь идет о творчестве и личности одного из авторитетнейших христианских авторов Дионисия Ареопагита (см. Риттер, в Кампхаузен, 1991), об огромном влиянии его книг.

Первое латинское печатное издание его трудов появилось во Флоренции в 1516 году. Дионисий упоминается в «Деяниях апостолов» (17, 34) в качестве одного из «уверовавших» и крещенных Павлом в Афинах. Естественно, его епископское служение в Афинах было вознаграждено мученической смертью. Однако приписываемые ему тексты «вероятнее всего, созданы около 500 года в палестинской Сирии», – в них прочитываются мысли Плотина и Прокла, то есть смешение христианского учения с умозрительными рассуждениями неоплатоников, ставшее идеологическим фундаментом для гностицизма. Считается, что его много переписывал и переводил на латынь Иоанн Скот Эриугена (до «877»). Около «832» (то есть за полвека до Эриугены) Гильдуин, хитроумный аббат монастыря Сен-Дени, собравший якобы первый полный корпус латинских текстов Ареопагита, объявил его ни кем иным, как епископом Парижским Дионисием (Дени), святым и мучеником (около 250), именем которого и назван главный монастырь Франции – Сен-Дени (Свято-Дионисьевский). Итак, трое в одном лице: ученик апостола; его тезка – французский миссионер III века; неизвестный писатель из Сирии V–VI веков.

Авторство сочинений Дионисия и по сей день остается загадкой. Долгое время (испанские иезуиты придерживались этой точки зрения вплоть до XVII века) указывали на еретика Аполлинария (IV век). Пьер Абеляр (XII век) считал творения Дионисия компиляцией из многих трудов; Лоренцо де Валла (1457) подчеркивал отсутствие всяческих упоминаний о Дионисии у латинских (до Григория Великого) и у раннехристианских греческих авторов. Утверждение Дионисия о том, что во время казни Иисуса он, находясь вдали от Палестины, видел солнечное затмение, учеными признано недостоверным.

Озадачивает потрясающе хорошая ситуация с его литературным наследием: явление необычное. Сохранилось огромное количество списков: свыше 150 греческих, из них 120 – полных! «Все стали известны одновременно, причем в рукописях, даже в (древнейших) сирийских, нет ни следа поздней переработки». Упомянутых в текстах других сочинений, «почти наверняка, никогда не существовало» (стр. 117).86

Как же нам разобраться в этой путанице с тремя вымышленными персонажами, ни один из которых не имел отношения к творчеству, прикрывавшемуся именем легендарного мученика и лишь благодаря ему снискавшему столь высокий авторитет? Дионисий «подобно почти что Аристотелю и Августину очаровал западное Средневековье» (стр. 124).

Как нам уже известно, ни Августина, ни Аристотеля в Средние века не знали, и дискуссия по поводу сочинений Дионисия не могла начаться ранее XIII века, когда Европа (через исламскую Кордову) начала знакомиться с Аристотелем.

Приблизиться к разгадке авторства Дионисия, понять, к какой эпохе он относится, нам поможет отрывок из его сочинения «О таинственном богословии»:

«И вот, удалившись от всех, кто видел его, и отрешившись от всего видимого, Моисей вступает в глубину мистического Мрака неведения. Здесь у него прекращается всякая познавательная деятельность, совершенно исчезает всякое чувственное и зрительное восприятие, н принадлежит он уже не себе и не чему-либо сущему, но Тому, Кто запределен всему сущему, и, таким образом, только после того, как упразднил всякое ведение, Моисеи господствующей частью своего разума соединяется с Тем, Кто недоступен никакому познанию, в совершенном неведении обретает он сверхразумное ведение.» (перевод Андрея Лебедева).

Или, вкратце: бог перестает быть объектом таинственного видения, но он – само слияние, долженствующее оставаться непонятным мистикам. Кто мог написать подобное? Какой эпохе и культуре принадлежат эти мысли? Отсылка к Моисею на Синае есть не более чем стилистическая уловка.

Испанский ученый, исследователь суфизма Асин Паласиос (1931, X глава) указывает на источник: «Величайший учитель», андалузский суфий Ибн Араби (1165–1240). Вышеприведенный текст (по духу, смыслу и вплоть сходных выражений) может быть вольным переводом из его Футухат ал-маккийя (Мекканские откровения).

И еще одна тема, в столь откровенном и недвусмысленном виде не встречающаяся ни у кого из их современников, объединяет Дионисия и Ибн Араби: оба писали и цитировали эротические гимны, славившие проявление бога в женской красоте.

Впоследствии «Величайший учитель» суфизма переселился на Восток и умер в Дамаске; идеи его нашли дальнейшее развитие в первую очередь в Магрибе и Андалусии. А Дионисий «очаровал», прежде всего, Францию, Юго-западную Германию и север Италии. Думаю, что пришел он в эти края из Андалусии.

Неудивительно, что вышеупомянутый Риттер с восторгом называет возведение устремленных в небо готических церквей и папскую буллу 1302 года, которая выдвигает претензию церкви на статус великой державы, прямым следствием восприятия идей Дионисия. Мистика последнего несет в себе ярко выраженные суфийские черты, продолженных в творчестве Майстера Экхарта.

Каждое время обладает своим духом эпохи. И если современные богословы, признав невозможной датировку названных рукописей I веком, говорят о III веке как о сомнительном и сходятся на VI, то долго еще нам придется ждать, пока Дионисий не займет своего места в духовном наследии эпохи, его породившей и им же во многом сформированной, – в XIII веке.

 

 

 

                                                       Глава 8

 

                                        ЕРЕТИКИ И ЯЗЫЧНИКИ

 

 

      Арианство.

 

Для победы в борьбе нужен противник, которого можно победить. Что может быть легче борьбы на своей территории с тобой же созданным противником? И церковь создала гностицизм87. Конечно, недостатка в гностиках не было: павликиане, богомилы, катары; все – после 900). Гностикам приписывали все подлежащие искоренению идеи: дуализм (иранского толка); демиурга (нечто среднее между всемогущим богом и человеком; бог-творец, вышедший из греческого культа героев, сродни полубогу Геркулесу); Христа-ангела (докетизм88, ислам). Тем не менее, изобретались новые гностические писатели, например Валентин, около 180 года цитировавший почти все книги Нового Завета, что я считаю абсурдным. Этого нет даже у «Отцов церкви» два столетия спустя, хотя их изобретение и было солидной подделкой. Его «Евангелия Истины», скорее всего, никогда не существовало; одноименный текст, обнаруженный в Наг Хаммади (Египет), – это совсем не то, что якобы цитировали из Валентина Климент и Ириней. «Тонкий» ход церкви, пытающейся указать на сходство обоих текстов (относящееся только к заглавию), способен ввести в заблуждение лишь исследователя, привыкшего выдавать желаемое за действительное.

Точно так же, как Гераклеоново (ученик Валентина) «Толкование на Евангелие от Иоанна» есть одно из сравнительно недавних  творений церкви эпохи гуманизма.

Другой ученик Валентина, Птолемей, в письме к жене (или к деве?) Флоре (у монахов игривая фантазия!) цитирует Евангелие от Матфея и Послания апостола Павла, что немыслимо и в III веке.

Рукописи, найденные в Наг Хаммади, если попытаться правильно соотнести их некой определенной эпохе, относятся, самое раннее, к концу Х века. Многочисленные (иногда даже объединенные) цитаты из Священного Писания предполагали, разумеется, близкое знакомство авторов с его текстом. В «Евангелии Истины» встречаются небольшие фрагменты из платоновской «Политейи» (588b-589b), а в трактате «О душе» трижды процитирована «Одиссея» Гомера. Вряд ли Платон и Гомер хранились в древнехристианской библиотеке; в культурный обиход такой синкретический образ мышления вошел только после 1000 года.

К сожалению, исследование готской Библии Ульфилы (IV век)89 не дает основания говорить о раннем возникновении христианства, пусть даже арианского и варварского. Считается, что «для перевода использовался в числе прочего и греческий текст, но все же перевод восходит к латинскому образцу» (Энциклопедия Майера, 15 т.). Для выходца из Каппадокии Ульфилы греческий язык был родным. Неужели он действительно знал латинское Евангелие? Или и эта знаменитая сингулярность суть творение гуманистов?90

Сохранившиеся фрагменты западно-готской Библии из Италии (восточно-готских областей) попали в монастырь Верден на Руре, а оттуда в 1669 году через Прагу – в Стокгольм, где в это время бытовала теория о родстве скандинавов и готов (о несостоятельности этой теории см. Зее, 1970). Трудно судить, коммерческие ли, пропагандистские ли интересы подвигли церковь отправить бесценную реликвию в столь дальнее путешествие. Ясно лишь, что церковь была в крайней мере заинтересована в широкой презентации своего сокровища.

Даже обнаруженный в Вольфенбюттеле (1758) палимпсест с сорока стихами, и еще несколько фрагментов в Северной Италии (1817) – не освобождают «Серебряную Библию» Ульфилы от подозрения в подделке. Нагло сфальсифицированный двуязычный (готско-латинский) пергаментный лист из Гиссена – лучшее тому доказательство.

Нам не с чем сравнить шрифт и язык этой единственной книги вестготов. Немногие готские слова, вычлененные филологами из других источников, звучат по-иному, нежели содержащиеся в тексте Библии Ульфилы. И я не могу отделаться от мысли, что мы имеем дело с плодами буйной фантазии деятелей Ренессанса91.

Интересно, что находятся ученые, считающие палимпсест убедительным доказательством подлинности древнего текста. Давайте, попытаемся разобраться в их странном менталитете. Их аргументы сводятся, в основном, к следующему: популярность пергамента как писчего материала объясняется его прочностью и удобством в применении. Кожу даже не дубили, достаточно было ее отскоблить. Иногда первичный текст смывали или соскабливали и наносили новый текст. Такой пергамент назывался палимпсестом. Многие палимпсесты плохо читались: так сильно проступал первичный текст, но заказчики, все равно, оставались довольны, считают ученые.

Почему же пергамент использовался повторно? «Конечно, выбор пергамента как писчего материала обуславливался практическими соображениями; приходилось иметь в виду высокую стоимость предприятия, ибо для записи объемного текста приходилось губить множество животных» (Мартин Бодмер, в Хунгер, 1961, стр. 35). Впервые прочитав это, я расхохотался. Потом подумал, что, возможно, Мартин Бодмер вегетарианец или даже веганец, питающийся исключительно растительной пищей. Но будь даже средневековые монахи вегетарианцами, все равно телячьих, козьих и овечьих шкур в то время имелось так много, что исписать их было невозможно: не хватило бы текстов. Я допускаю, что в тяжелое время в каком-нибудь захудалом монастыре мог возникнуть дефицит пергамента, но неужели технику палимпсеста нужно было использовать именно для записи готской Библии? И уничтожить ради этого некий классический текст?

Кстати, чернила и краски в ту эпоху стоили куда больше пергамента. И если представить себе, насколько редко писались (и переписывались) книги, и какой это был трудоемкий процесс (длящийся порой долгие годы), то рассуждения о нехватке пергамента можно отмести как совершенно несостоятельные.

И все-таки находятся странно мыслящие ученые, всерьез считающие, что некий монах соскоблил некий античный текст, показавшийся ему языческим либо безнравственным, и записал поверх слово Божье. Или даже наоборот, чему тоже есть свидетельства: сказочное жизнеописание некоего святого было записано поверх очень древнего и очень важного текста Отца церкви Григория Назианца. (стр. 38). Некоторые классические тексты (например, «О республике» Цицерона) дошли до нас только в виде палимпсеста.

И почему, кстати, палимпсесты должны были сохраняться лучше оригиналов? От античного текста оставалось иногда лишь несколько листов, изготовленных в этой оскорбительно скаредной манере и призванных быть доказательством существования некоторого античного произведения. Очевидно, поддельщики не утруждали себя изготовлением целой рукописи.

С XII века бумагу ввозили сначала из Китая, затем из Аравии; вскоре в Центральной Европе стали производить дешевую (дешевле, чем пергамент) бумагу отличного качества. От пергамента отказались, ибо работать с ним было много хлопотнее. Однако во времена гуманистов он вдруг снова вошел в моду. Неисчислимое количество старых текстов снова, – т это при том, что полным ходом шло развитие книгопечатания, – начали наносить на пергаменты. Чем это объяснить? Началом «Крупномасштабной Операции».

Разумеется, не каждый гуманист был способен на циничное подделывание наследия древности, предаваясь своей страсти к старине. Но святые и богословские тексты, дошедшие до нас на древних, в дырах, пергаментах, по моему убеждению, – не что иное, как фальшивка. Для пущей достоверности брали завалявшийся  ветхий кусок кожи и заполняли его выдуманными текстами в архаизированной (зачастую – импровизированной) манере. Так обогащались; так насаждали идеологию.

 

Какую цель могла преследовать церковь, создавая готскую (еретическую) версию Нового Завета, каковую из себя представляет библия Ульфилы? Логика такова: противники, – в данном случае, северные протестанты, – ни за что не позволят отнять у них доказательств их особой позиции, на которой они так прочно уселись. Они будут яростно защищать подлинность этой невозможной книги. И пусть защищают. Тогда еще труднее станет доказать, что к IV веку Новый Завет еще не был написан: смотрите, даже наши противники убеждены в этом. Был, и даже – с целью обратить язычников – переводился на экзотические языки.

Небольшими неточностями, – вроде обращения к латинскому образцу или вымышленного шрифта, – трудно было смутить деятелей эпохи Возрождения; наоборот, образу мышления эпохи именно такие неточности казались гениальными находками. Неточностями грешили все, и до мелочей ли, когда измышляется ни много, ни мало, – мировая история.

Чтобы клиент остался доволен, текст даже слегка стилизовали под скандинавские руны.

Только сегодня становится очевиден весь абсурд этой затеи.

Еретик Арий тоже может оказаться вымышленной персоной, маскирующей в качестве «еретического первосвященника» некую более могущественную религию, называя которую арианизмом мы только прикрываем свое незнание ее сущности. Справиться с мировой религией было практически невозможно, зато с обычным человеком Арием вполне можно было потягаться. В некоторых западноевропейских церквях до сих пор не соскоблены со стен арианские символы и не уничтожены языческие каменные изображения на наружных стенах. Где бог забывчив, там является образ дьявола.

 

 

ЯЗЫЧЕСТВО

 

Каким же образом осуществилась христианизация Европы? Этого мы не знаем. Во всяком случае, не так, как это передают церковные тексты, ни в плане временных рамок, ни касательно характера операции. Действительные события в легендах искажены до неузнаваемости, все перевернуто вверх ногами.

Английский миссионер Винфрид, принявший имя Бонифация, который, чтобы обратить в христианство гессенцев, повалил дуб Донара, принял, разумеется, в качестве немецкого Отца церкви, мученическую смерть (754). Однако писаниями своими (трактатами по грамматике, метрике и стихами (!)) он удивительно напоминает гуманистов с их попытками развить и внедрить латынь. В объемный том эпистолярного наследия Бонифация вошли ответы его корреспондентов, а также письма его английского спутника Лула.92 Все это я без промедления отношу к творчеству одного или нескольких гуманистов.

А христианская архитектура в языческом окружении?

«Церкви-крепости», возводимые, прежде всего, в области расселения вендов93, служили якобы «для защиты населения» (Брокхаус, 1996). Правда, единственно, кого они реально защищали, – это забаррикадировавшихся в них миссионеров, до которых миролюбивым и терпимым в религиозном отношении крестьянам не было никакого дела.

Правда, считается, что «церкви-крепости» интенсивно строились и в области расселения франков, которые, мол, не жаловали миссионеров. Пригодился опыт из страны венедов. Ведь и франки тоже не были христианами, в чем можно было убедиться, побывав на «Большой франконской выставке» (Париж-Маннгейм-Берлин, 1997). Даже при помощи до смешного наглой пропаганды и фальсификации артефактов церкви не удалось доказать наличие христианства (во всяком случае, римского католичества) в Центральной Европе ни при франках, ни в эпоху Каролингов. А так как его не было, то не могло быть и несфальсифицированных археологических находок или иных свидетельств.

Наше представление о раннехристианской эпохе в империи Франков основывается на двух латинских текстах:

·        на «исторических книгах» епископа Григория Турского и

·        на поэтических образцах «его друга и спутника» Венанция («Счастливого», VI век).

Стиль, склонность к чрезмерным преувеличениям и миссионерский пафос выдают в обоих продукт значительно более позднего творчества. Огромного дворца на горе над Мозелем у Брайтенштайна, в подробностях описанного Венанцием, с тридцатью башнями и обрамленным колоннами порталом, никто, правда, найти не смог, тем не менее, ученые принимают его как факт прошлого. Они делают из этого «факта» далеко идущие выводы о социальном устройстве общества того времени: мы узнаем о чужеземных ремесленниках, прибывших из Галлии, но не отнимающих рабочие места у местных каменотесов. Вот кто стоял у колыбели нынешнего общеевропейского единства!

Регина Зоннтаг (1987) разложила выдумки Григория на составные части. Впрочем, она посчитала архитектурные данные в основном заслуживающими доверия. Зато сведения о количестве войска и датировку Григория она относит к области сказок. Все это, следовательно, было написано гораздо позже. Трюк с «полуправдой» (привести частично достоверные архитектурные сведения и с их помощью «протащить» в историю список вымышленных правителей и мифических деяний) знаком мне по творчеству испанских «хронистов» XVI века.

 

Вопрос о существовании в Центральной Европе в ту эпоху («V–VIII век») арианства еще ждет своего исследователя. Возможно, людей устраивала синкретически-языческая картина мира, они молились и отправляли культы в рощах и у камней и ничего не знали о распятом палестинце. Ирландия перешла к христианству незаметно и ненасильственно. Для этого не понадобились «церкви-крепости».

Рельефы в таких церквях, на стенах или на загородках, отделявших хор от молящихся (например, рельеф в Хорнхаузене), дают представление о духе того времени, о богах, которым поклонялись. Словно Вотан94 восседает на коне всадник с не защищенной шлемом головой, а под ним извивается Мидгардский змей. На выставке он стал «христианским святым рыцарем в шлеме, 1-ой половины VII века», – найденным, правда, довольно далеко от ареала расселения франков, в Северном Харце (Гарце). Рельеф составлял часть шестистворчатого оградительного барьера церковного хора. В доказательство принадлежности всадника к христианству приводят раскопанный в тех краях (и датированный 200 годами позже) конский могильник. Можете убедиться сами, именно так и написано в каталоге.

Посмотрите на руины церкви святого Виллиброрда в Рейнской Области («738»), – с роскошным саркофагом и каменной кафедрой, – вы не найдете ни единого христианского символа, хотя рельефные декорации хорошо сохранились.

С нередко встречающимися франкскими надгробиями и производящими впечатление христианских надписями дела обстоят не лучше. Даже аббату пришлось довольствоваться надгробием без креста. На других камнях, напротив, только кресты без надписей, причем кресты выполнены в стиле поздней готики или даже югендштиля. Поздняя фальсификация (в эпоху Возрождения или в XIX–ХХ века) очевидна. Иногда на камнях заметны следы использования современной техники (а именно, шлифовальной машины); еще чаще встречаются совершенно невозможные тексты, как, например:
HIC. PAU

SAT. COR
PUS ALD

UALUHI.CU

IUS. ANIMA

GAUDET. IN

CAELO.

«Здесь покоится тело Альдуалухуса, чья душа радуется на небе».

 

Эту надпись на могиле якобы некоего священника (?), погребенного в горном монастыре у Вормса в восьмом веке, можно принять за шутку, за удачную современную пародию. Даже современным, не слишком образованным, историкам должно быть известно, что фраза о теле, покоящемся в гробу, и душе, пребывающей на небесах, могла прозвучать только после реформации. Демонстрация подобных «священнических надгробий» на выставке под патронажем видных политиков Коля и Ширака – это признак дурного вкуса.

Есть среди экспонатов и крышка книжного переплета из слоновой кости, подтверждающая якобы факт крещения Хлодвига. Есть также переплет с именами, который должен укоренить в истории всех приведенных в списке правителей Австразии95 с 575 по 662 год. На третьем переплете перечислены имена многих епископов, уже умерших к VI веку. До 1659 года этот список считался подлинным; затем текст был смыт – как я убежден – из-за своей совершенной недостоверности,

Трон Дагоберта (отдельные детали – VII века; завершен – в IX веке) выполнен в духе стилевой эклектики эпохи Возрождения: львы с типично мавританской прорисовкой шкуры, античные украшения и позднеготический орнамент. Эта вещь «единственная для того времени и в своем роде уникальная», то есть с точки зрения истории техники искусства – невозможная.

Кстати о технике: за стеклом одной из центральных витрин лежит жемчужина выставки, – железный нож (не совсем канонической формы), с обеих сторон инкрустированный латунными часовыми шестеренками. «Из мужского захоронения IV века. Обстоятельства находки подтверждают с абсолютной достоверностью подлинность изделия», – гласит официальный комментарий. «Обстоятельства находки» не могут служить доказательствами подлинности даже в случае могил принцев под Кёльнским собором. Инкрустирование ювелирных изделий и оружия в прошлом мы не хотим полностью отрицать. Но какие, интересно, обстоятельства могут подтвердить подлинность предмета, инкрустированного латунными шестеренками с зубчиками, выполненными (если посмотреть под лупой) с миллиметровой точностью, выдающей современную отливку?!

Столь же мало удачной оказалась и другая фальшивка, в случае которой надгробие – в манере палимпсеста – было «снабжено» солидной древностью: задняя поверхность обработана таким образом, чтобы придать ей вид фрагмента античной стелы, посвященной языческим богам. Однако и она, и лицевая сторона, на которой выцарапано изображение китов и скорняжного ножа, изготовлены явно в 19 веке в качестве «доказательства» для языческой эпохи. Теперь это надгробие служит христианству, хотя ни киты, ни скорняжный нож не относятся к числу известных символов католической церкви.

А вот явно языческое надгробие из Нижнего Ноллендорфа (см. стр. 186), хотя и оно служит сегодня доказательством христианства. Неизвестно, правда, чем воин с коротким мечом и походной флягой напоминает христианина (Христа он ни в коем случае не напоминает), так же как и вырезанный на обратной стороне мужчина с копьем и нимбом. Присмотритесь к его носу, пальцам и ногам: вы поймете, насколько халтурно работали поддельщики.

Как можно было предвидеть, выставленные рукописи производят не лучшее впечатление. Многочисленные камни и украшения, навязанные пройдохами-антикварами, свидетельствует о трудности профессии директоров музеев: им все время приходится страдать из-за таких обманов. Но то, что подделки, в XIX веке служившие подтверждением франкско-германского язычества, представлены в качестве основного доказательства раннехристианской истории Центральной Европы, граничит с наглостью. (См. илл. на стр. 186??? и 187???)

Не желая утомлять читателя дальнейшим обзором экспонированных фальсификатов (изредка выполненных мастерски, чаще же всего – по-детски наивно), я повторю следующее:

если для втирания очков относительно раннехристианской истории Центральной Европы приходится прибегать к столь дорогостоящему надувательству, значит, справедлив вывод о том, что невозможно найти ни малейшего следа существования здесь христианской церкви до эпохи Оттонов (Х век).

 

Каким образом франки, славяне, германцы и англосаксы приняли христианство, это, по мнению Блюера (1921, стр. 23), «на сегодняшний день – темная история». Сам он склонен видеть в принятии новой религии феномен свободного выбора духовного родства. Никто не перенимал чуждый восточный культ (и уж во всяком случае – не насильственно), но была создана собственная религиозная форма. «Христианство не было «импортировано» в процессе его географической экспансии из Галилеи через Малую Азию и Грецию в Италию. Оно почти одновременно, подобно эпидемии, вспыхнуло среди человечества той эпохи» (стр. 184).

Я хочу подчеркнуть, что «вспышка» случилась одновременно с возникновением ислама и иудаизма96, в 980–1090 годы.  (Блюер. К сожалению, не видит этих хронологических рамок).

Таким образом, несостоятельным оказывается тезис о «чужеродности» христианства, который – подобно тонкому слою штукатурки – скрывает от взгляда суть явления: его корни уходят в европейскую почву. Это обстоятельство в такой мере шокировало деятелей культуры вроде Эрнеста Ренана или его современного оппонента Мориса Олендера, что они, с энергией, достойной лучшего применения, пытаются доказать обратное или же, наоборот, энергично углубляются в этот тезис. Их можно понять: с одной стороны, христианство, вроде бы, потеряло свою авторитетность, оказавшись, вместо учения далекого Древнего Востока, доморощенным изделием. Зато с другой стороны, осознание того, что христианство – не более чем поэтический пересказ понятий нашей этики, должно подействовать отрезвляюще и дать повод к развитию самостоятельного мышления. И Бог нам в помощь!

 

 

ЯЗЫК

 

Языковая неуверенность также имеет большое значение в ходе оценки. Гуманисты постоянно совершенствовали латынь, стараясь писать как можно «классичнее». В то время как средневековые богословские трактаты сочинялись на своевольной («испорченной») вульгарной латыни, Эразм Роттердамский, например, писал на безупречном классическом языке. Так, можно даже установить правило для датировки христианских сочинений: чем лучше латынь, тем позже был написан текст.

Анализ слов, представленный Бальдауфом, позволяет сделать вывод о возрасте Евангелия.

Когда фарисей говорит Иисусу: Rabbi, peto ut mecum hodie velis manducare (Рабби, разделишь ли ты со мной трапезу), – все слова нам понятны, кроме слова manducare. Оно часто встречается в Ветхом и Новом Заветах, но не в Апокалипсисе и не в обычной литературе. (Рёнш, стр. 124). Считается, что слово это, принадлежащее к «серебряной латыни» (есть такое вспомогательное понятие), есть стяжение слов mandere (давать в руки) и masticare (жевать, измельчать), откуда «логично» следует manducare (есть). Или, может быть, manducare произошло от «романского» разговорного mangare? Примеры можно множить. Подлинность текста должна вычитываться из соответствующих языковых критериев, особенно текстов переходной эпохи (от античности к Средневековью). Давайте обратимся к творчеству двух известных писателей того времени.

Важнейшую роль в восприятии и передаче античного наследия играл Кассиодор «Сенатор» (родился в Калабрии в 468 году и там же скончался в 562 году, т. е. в возрасте около 94 лет). Он был чиновником у Одоакра, а после его поражения – советником и писцом у готского короля Теодориха. После смерти последнего Кассиодор (в возрасте 70 лет) уходит в монастырь и последующие годы посвящает сохранению античной языческой и католической литературы. Он создал огромную библиотеку, распорядившись перенести все тексты, записанные на недолговечном папирусе, на пергамент, и ввел в церковное употребление кодекс (то есть, практически нынешнюю книжную форму вместо свитка). Считая переписку древних сочинений высшим смыслом деятельности монахов, этот умнейший человек определил тысячелетнее культурное развитие Запада. То есть, без его образцового попечения классическая литература оказалась бы утраченной. Или, чуть по-другому: благодаря сформулированному по заданию Кассиодора и реализованному под его руководством проекту мы обладаем огромным корпусом заново написанных «классических» сочинений.

К сожалению, его собственный документально подтвержденный вклад в культуру – всего лишь небольшое пособие по правописанию, составленное в последний год жизни и хранящееся в Петербурге. Некоторые цитаты из его трудов дошли до нас в изложении Иордана. В «Летописи», написанной для арианца Теодориха, представлена всемирная история от Адама до 519 года н. э. Такого рода католические хроники уже неоднократно разоблачались нами как более поздние фальшивки; в случае писца готского (арианского) короля история о создании хроники так и так выглядит недостоверной. Ему также приписывалось составление неких пасхальных таблиц (параллельно с его современником Дионисием Малым); сегодня они признаны позднейшим заимствованием.

Как читается его латынь? Йозеф Эберле, один из последних пишущих на латыни немцев (1956, стр. 130 и след.), пишет, что можно «прийти в отчаяние» от стиля Кассиодора и от его выбора слов. О классической латыни говорить пока не приходится; это первые попытки сотворения нового языка. В тех немногих образцах, которые я смог просмотреть, обнаружилась интересная смесь «средневековых», в том числе даже и арабских выражений, свойственная, скорее, эпохе после первых крестовых походов. Пестрая тематика его сочинения Varia (Разное, всякое), где наряду со служебными записями присутствуют сведения о целебной силе минеральных источников, о конструкциях водных и солнечных часов, об истории музыки и даже о янтаре, – отсылает нас (как и его словарный запас) в позднее Средневековье. Типичным для него является соединение культурного наследия античности с католической верой; подобный образ мыслей мне не представим до Петрарки и Данте.

Наиболее знаменитым современником Кассиодора был Боэций (480–525), «последний язычник» античности. То, что его труды – компиляция творчества нескольких авторов, бросается в глаза. Последняя работа Боэция Consolatio philosophiae (Утешение философское) представляет собой позднеантичное язычество, зато его ранние трактаты – суть католические памфлеты. Судя по некоей рукописи «IX века», трактат De fide katholica (О католической вере) не считался в свое время принадлежащим перу Боэция. Можно не только представить себе, как создавались, дорабатывались и изменялись все эти вымышленные фигуры, но и сопережить этот творческий процесс. В результате эти классики становятся для нас фантомами, а их истинных духовных отцов мы, к сожалению, скорее всего никогда не узнаем. Мы можем об этом только догадываться. Возможно, в случае с Боэцием не обошлось без участия Ройхлина и Вимпфелинга, но (исключая, быть может, случай с «монахиней Розвитой» и деятелями кружка Цельтеса) заявить с определенностью, кто кого «написал» – чрезвычайно трудно.

Примечательный сочинитель, чьи труды хорошо бы тщательно исследовать, – Рабанус Маурус («Черный Ворон», Майнц, «IX век»), прозванный «Наставником Германии» (см. рис на стр. 172???). Считается, что в своих сочинениях, полное собрание которых было издано в 1503 г. в Пфорцхайме, он не высказал ни одной оригинальной мысли, а сами его произведения являются компиляциями работ «древних» авторов. Монахов своих он поощрял к изучению античной классики и языческой философии. В современных исторических трудах это скромно именуется «каролингским ренессансом». Некоторые его ученики уже разоблачены нами как вымышленные персонажи: Валафрид Страбон, Оттфрид Вайсенбургский, Готтшальк Сакс и Рудольф Фульдский.

Для нас важно его издания «Евангельской гармонии» (Татиана), а также текстов Спаситель97 и Христианин98, написанные, скорее всего, под его руководством или по его инициативе. Даже немецкая «Песнь о Гильдебранте» признается сегодня снова, даже после критического рассмотрения этого тезиса, творением Рабануса, бывшего, кстати, как минимум, билингвой (двуязычным). Помимо 22-томной энциклопедии, которая якобы уже в XI веке имела многочисленные иллюстрации, кроме арифметики и грамматики, он якобы создал комментарии почти ко всем библейским книгам. Именно на этом его, скорее всего, и можно схватить за руку: нет ничего на свете, что бы менялось быстрее теологических воззрений, и трудно представить себе, чтобы все эти изменения могли корректно отразиться в творчестве одного-единственного человека.

Немецкая средневековая литература тоже развивалась на редкость своеобразно (см. Де Боор, I, 1979). Вроде бы в эпоху Каролингов большинство документов должно было составляться на латыни, но когда речь заходила о точности в выражениях, в текст охотно вставляли немецкие слова, так как, очевидно, немецкий тоже был письменным языком, к тому же более ясным и четким, чем латынь. Героическая поэзия и ранние христианские тексты (Спаситель, Христианин, …) были созданы на немецком (точнее, на древневерхненемецком) языке, причем все почему-то именно до 911 года99. Затем следует лакуна в 150 лет, а, начиная с 1063 года, немецкие тексты появляются вновь. Зато в вышеупомянутые 150 лет пишут на латыни, причем на классической; так «писала» Розвита фон Гандерсхайм и бесчисленные монастырские хронисты с их невозможными солнечными и лунными затмениями.

Эта вспышка латинского творчества стоит особняком в истории немецкой литературы; с ней не связан процесс литературного развития; эти произведения нигде не упоминаются и не цитируются, никто не пишет их оценок или произведений, ими инспирированных.

«Единственным в своем роде, предательски необъяснимым и загадочным произведением» (и, следовательно, крайне подозрительным) считается поэма Руодлиб, изданная в 1838 году Шмеллером (опубликовавшим также поэмы Хелианд (Спаситель), Муспилли100 и сборник Кармина Бурана101) и Яковом Гримм. Уникальность поэмы Руодлиб заключается в том, что лексика и стилистические приемы, в ней использованные, вошли в литературный обиход лишь многие столетия спустя («Настоящие галсы плывущего против ветра времени корабля», Де Боор стр. 98). Сохранилось 2324 стихов этого стихотворного романа; около 1500 стихов считаются утраченными. То есть, сохранился довольно большой фрагмент, который может дать представление обо всей поэме. Подозрения не вызывают даже  обстоятельства обнаружения текста: поэма, о которой никто никогда не слышал, была записана на листах пергамента, не по назначению используемого в качестве полос переплетного материала, и найдена в 1807 году в монастыре Тегернзее после его вынужденного закрытия (1803). Тридцать лет спустя было обнаружено еще несколько пергаментных листов с тем же текстом, и поэму решили напечатать. Ее включили в корпус текстов последней трети XI века, единственно на основании формы шрифта102!

К латинским книгам XII века, созданным, скорее всего, тремястами годами позже, принадлежит также Саксон Грамматик, чье творчество представляет собой пестрое смешение из запутанных народных преданий, романтического сочувствия героической старине и тенденциозных попыток историотворения. На подражающей языку Юстина латыни (Эттмюллер, 1869) написана 16-томная якобы история датчан. По меньшей мере, первые 9 томов, долженствующие содержать бесценное собрание саг, – не более чем вздор. Эттмюллер предпринял рифмованный и ритмизованный «обратный перевод» саг, ознакомление с которыми наводит на мысль, что фантазией и изобретательностью писатели-романтики ничем не уступали борзописцам Ренессанса. В тексте присутствует даже восточные литературные вставки (11, 2, Хёёдх), например, шумное мусульманское пиршество, происходящее словно бы «в наши дни» и пугающее «всех потомков».

Представлены в переводе и эротические выдумки в духе Боккаччо: Водан несет службу мага при королеве (как магрибский суфий Бу Азза при жене своего учителя). Есть там и Византия, и славянские племена, названия которых звучат в точности так, как их будут называть в XV веке. Боги Эдды103 (Водан, Ульр, Бальдур и т. д.) представляются как посмешище; они деградировали до человеческого уровня и погрязли в коррупции в Византии. Одно упоминание водных часов ставит всю поэму под подозрение, – это замечает даже Эттмюллер, не делая, впрочем, напрашивающихся выводов. Можно считать Саксона Грамматика пародией, ставившей перед собой задачу высмеять позднесредневековый рыцарский роман и разрушить мистическое очарование пародируемых произведений.

 

Уже упоминавшийся современный латинский поэт Эберле, досконально знающий этот мертвый язык, отметил на стр. 112 и след. его некоторые основные черты, всегда казавшиеся мне странными: например, хаотичную расстановку слов в предложении. Из-за нее латинскую фразу невозможно понять, не прочитав ее до конца и как следует не рассортировав отдельные ее слова. В принципе это можно себе представить только для письменного языка. В случае языка, используемого только для письма, ничего необычного в этом нет: всегда можно посмотреть на всю фразу целиком и спокойно ее проанализировать. Разговорная латынь должна было функционировать совсем иначе. Эберле считает, что народной латыни мы никогда не знали, за исключением нескольких цитат и невнятных надписей. Латинская поэзия – это, по его мнению, литературный гротеск, поэзия, созданная по греческому образцу, с заимствованной и чуждой ей метрикой. Заимствованной в такой форме, что она была абсолютно непонятна большинству населения. Более того, латынь – как ученик от учителя – настолько зависела от греческого, что без Эллады не было бы вообще никакой латинской литературы. Кстати, среди римских поэтов не было ни одного настоящего римлянина; Гораций, Вергилий, Теренций, – все они провинциалы, говорившие на италийском или других диалектах.

Если этот язык с самого начала существовал только лишь как письменный, значит, таким он навсегда и остался, потому что ни в Средневековье, ни в Новое время не было людей, для которых латынь была бы родным языком. Все латиняне должны были учить этот письменный язык как иностранный.

Впечатление о том, что язык этот был сконструирован и притом весьма поздно, и что вся латинская литература есть не что иное, как фантомная проекция в прошлое, только усиливается после знакомства с позднесредневековыми текстами. Carmina Burana («Бойрнские песни», написаны до 1250 года в Каринтии) содержит немецкие песни популярных поэтов; каждая песня исполнялась на свою мелодию. Довольно большое число латинских стихов суть элегантные подражания, которые – не исключено – сочиняли странствовавшие средневековые студенты, для которых родным домом была вся европейская культура. Видимо, поэтому так удаются современным поэтам переводы из Кармины Бураны, которые часто звучат как обратные переводы на исходный язык первичного перевода.

Гарри Шнур (1979, стр. 21) отмечает, что вульгарная латынь – это не искаженная «классика», но результат самостоятельного языкового развития, начало которому было положено, условно говоря, Плавтом, известным римским драматургом якобы III века до н. э. Имя Плавт созвучно латинскому слову plausus (аплодисменты). Варрону известны 130 его комедий, из которых он считает подлинными только 21. До нас дошло ровно двадцать, не считая фрагментов. Все эти последние двадцать комедий (как доказано Бальдауфом) суть плоды средневекового творчества.

Снова (официально через полтысячелетия после Плавта) мы сталкиваемся с вульгарной латынью в переводе Библии. Почему, собственно, Отцы церкви, получившие в большинстве своем лучшее классическое образование, писали библейские тексты и прочие богословские сочинения на этом «исковерканном» языке? «Чтобы быть понятными народу». Как будто народ читал материалы теологических диспутов.

В январе 1998 года в монастыре бенедиктинцев в г. Мелк на Дунае филологом-германистом Кристиной Гласснер были обнаружены новые фрагменты «Песни о Нибелунгах». Пергамент с текстом (скорее всего XIII века) в свое время разрезали и пустили на заполнение переплета рукописи XV века. «Невозможно представить себе, какие побуждения могли двигать монахом, разрезавшим рукопись». Находка представляет собой 15 строф, относящихся к 20 авентюре «Песни о Нибелунгах», некоторые сохранились не полностью: маркграф Рюдигер из Бехеларена едет в Бургундию на Рейне с тем, чтобы от имени короля гуннов Этцеля сватать вдову Зигфрида Кримхильду.

Вопрос, что двигало монахом, чуть не погубившим бесценную реликвию, меня не занимает. Мне непонятно как раз другое: по какой причине монахи двести лет сохраняли эту почти еще языческую песнь, почему они ее записали. Зачем они вообще переписывали и хранили древние сказания? Может быть, монастыри были языческими? Или, может, тогда, в 13 веке, древние тексты уже начали фальсифицировать с целью проекции христианства в прошлое? Чем было употребление древней рукописи для заполнения переплета: разрушением или тонкой тактикой сохранения?

Эпоха Ренессанса поставила перед собой благороднейшую задачу сохранения старых текстов. При переписке текстов личные знания и мнения переписчика органично входили в сохраняемый (переписываемый) текст. Трудно провести разделительную линию между невинным с виду дополнением, сделанным из благородных побуждений, и сознательной фальсификацией. Именно здесь и может пригодиться языковой анализ.

Поэт Макферсон не мог изобрести гэльского языка XII века; он вообще нетвердо владел гэльским, так как в его переводах встречаются ошибки. Так же, как и Оссиан Макферсона, крайне сомнителен текст Слова о полку Игореве, найденный в 1795 году в одном русском монастыре. Рукопись датирована XVI веком; то есть «Слово», только «наполовину» подлинно и представляет собой позднейшую переработку устных сказаний.

На такое компромиссное решение (т. е. на «половинчатую подлинность») только и может рассчитывать Эдда (созданная в XII–XIII веках, но обнаруженная лишь в 1640), и это при условии, что мы не станем подробно вдаваться в насыщенность текста христианскими религиозными мотивами: видно, слушатели Снорри Стурлусона были уже – скорее всего, совсем незадолго до этого – христианизированы.

Невозможно признать подлинными ни Библию Ульфилы, ни Тацита, ни Саксона Грамматика.

Пытаясь представить себе весь этот хаос необозримого размаха, я делаю вывод, что речь идет о процессе, длившемся столетиями и направляемом на различные цели. Монахов, писавших историю, можно уподобить фантастам, описывающим научно-фантастическое будущее. Только фантасты уносятся мыслью во времени вперед, а монахи направляли свои фантазии назад. Не проставленные в ожидании дальнейшей унификации даты, свидетельствуют о колоссальном размахе операции, превысившим возможности управляемой из единого центра церкви104.

 

 

ИСКУССТВО

 

Даже беглый обзор и стилистический анализ сокровищ искусства европейских музеев приводит к неожиданным выводам. Сколько прекрасных миниатюр и иллюстрированных Евангелий, относимых к Средневековью, было создано многими столетиями позже! Обратите внимание на ренессансные перспективы в средневековой живописи, на несоответствие эпохе оружия или одежды персонажей, на «барочных» ангелов и «просветленное» выражение на лицах святых! Яркий пример: Аахенское Евангелие с апофеозом Оттона III, «около 990 года; из монастыря Райхенау». Появление ангела в обличье женщины не может не вызвать вопросов: ангелы всегда считались существами мужеского пола. А выбивающиеся из стиля Мадонны и распятия! Другой пример: мраморный трон Григория Великого (590–604) в Риме – на львиных лапах в арабском стиле и с филигранной отделкой.

По половым признакам ангела, который традиционно мог иметь лишь мужское обличье, по перспективе или анахронизму в изображении одежды можно сразу определить примерное время создания книги. Я хотел бы привести еще один способ хронологической классификации: если четыре апокалиптические фигуры появляются как символы великих религий, то, возможно, произведение искусства относится ко времени до 1100 года; если же они символизируют четырех евангелистов, значит, придется проставлять гораздо более позднюю датировку. Такие приметы помогут отличить подлинник от подделки и исправить ошибочную датировку, ибо автор подделки или тот, кто «родил» неверную датировку, не в состоянии ввести нас в заблуждение. так как в этом случае – как и в случае текстов – анализу подвергается само содержание, связанное с историей возникновения догмы.

Ранний сюжет книжных иллюстраций – поклонение волхвов, – трех царей с Востока, – младенцу Иисусу. В испанской рукописи (Roda), датированной началом Х века и содержащей «Хронику» Альфонса Великого, уже имеется подобное изображение. Многие признаки подтверждают подлинность этого роскошного кодекса, хранящегося в Мадриде: византийская неподвижность фигур; наличие арабских черт и соответствующая эпохе латынь. Единственно лишь, если рассмотреть рукопись с данной новой точки зрения, – датировку придется отодвинуть лет на сто – двести. В принципе, таким образом можно выработать критерии для временного анализа древних рукописей на основе ее иллюстраций.

На севере Испании существует подлинная древняя христианская миниатюра: так называемые «прероманские» иллюстрации к «Откровению Иоанна». Самую известную из них, шедевр Беатуса из Льебаны, я внимательно изучил. Датирован он VIII веком, однако удивительно напоминает миниатюру из Хаара, с достаточным на то основанием отнесенную к 1047 году (Беатус Фернандо I и доньи Санчи). Сходится все до мелочей: выражения лиц, складки одеяния, расположение фигур и даже колорит. Самые ранние датированы 968 (Беатус Магиус) и 970 гг. (Беатус Табары). В работе принимала участие и женщина, Эуде (Беатус Хероны, 975).

Работы Беатуса из Льебаны не могут быть древнее, так как всадники Апокалипсиса вставляют ноги в стремена, а оные пришли в Европу из Венгрии только в Х веке (см. стр. 188???).

Зачем же произведения искусства «старят» на 2–3 столетия? Потому что для начала «от-воевания» Испании необходимы были христианские свидетели. Предполагают, что Беатус написал еще и боевую песню, в которой впервые речь шла о герое Реконкисты Сантьяго. Так, легендами, заполнялись нехристианские временные лакуны. И, – хотя историотворческие факты эти признаются многими современными испанскими историками, – нам предстоит еще немалый путь до полного и честного освобождения из плена лжеисторических представлений – например, в школах, чтобы снять враждебный настрой против мусульманских государств – и прекращения конфронтации с исламскими соседями.

Другого выбора у нас нет. Некоторые исторические сведения, например, сообщение монаха Ламбера о «походе в Каноссу» императора Генриха IV (см. также илл. на стр. 189???), – абсолютно неправдоподобны (это признано академической наукой). И все же созданные по политическому заказу фальшивки, не подтвержденные никакими другими источниками, по-прежнему проходят по ведомству факта (Каммайер, стр. 296).105

 

 

 

                                                    Глава 9

                           КОГДА ВОЗНИКЛА БИБЛИЯ?

 

 

Почему я задаю этот вопрос? Богословам давно известно, что Пятикнижие (пять книг Моисея) было написано «лишь» после вавилонского пленения, то есть почти тысячелетием позже, чем наивно полагали те, кто приписывал создание этого текста лично пророку Моисею. До формирования всего корпуса сочинений Библии должно было пройти еще несколько столетий, так как в своем нынешнем виде Ветхий Завет появился – согласно все тем же теологов – «только» в середине III века до н. э.; тогда он и был переведен на греческий 72-мя иудейскими учеными (отсюда и название – Септуагинта, «семьдесят»). Септуагинта признается только христианами.

С завершающим Библию Новым Заветом – еще проще. Он, по мнению богословов, был начат примерно в 65 году, т. е. вскоре после казни Иисуса, и завершен в начале II века, примерно в 120 году. Правда, в течение целого столетия решали, каким книгам принадлежать новому Канону, а каким – нет. Наконец, составили и Канон Нового Завета. Споры вызывало неугодное многим «Откровение Иоанна»; оно было включено в Канон Евангелий позже, особенно в Византии.

И вдруг не имеющий отношения к теологии автор доказывает, что все эти датировки не имеют ничего общего с действительностью. Автор этот собирается сделать Библию еще на тысячу лет «моложе», то есть на тысячу лет «приблизить» к нам дату ее создания. Причем речь идет не об отдельных стихах или вариантах компоновки текста, изменения которых, связанные с изысканиями современных ученых, можно было наблюдать и в ХХ столетии.

Нет, имеется в виду именно возникновение нашей канонической Библии.

Она не могла быть завершена до начала XII века106.

 

Помимо скрупулезных доказательств, должен существовать мотив. По какой причине в XI веке было предпринято создание Святого писания? Ответ прост: к тому времени уже существовали Коран и Тора. Коран как раз закончили, а Тора приобрела свою фиксированную древнееврейскую форму. Только у христиан не было своей священной книги. Значит, ее нужно было написать. Вот вам и мотив: конкуренция 107.

Ислам представляется по преимуществу «религией книги». Коран требует от других религий «предъявления» своих священных писаний, ибо только «люди книги» (это, по исламским представлениям, – мусульмане, иудеи, христиане и сабеи) могут быть признаны верующими. Все остальные – враги. Здесь дело не только в духовном соперничестве; речь идет, скорее, о юридических положениях: о признании гражданства, о дипломатическом статусе единоправия.

В давние времена это могло быть жизненно важным, а сейчас? Неужели нас волнуют причина, обстоятельства и время возникновения Библии? Даже если Библия возникла на тысячу лет позже, мне-то какая разница? Я не верю содержащимся в ней историям и не признаю Библию ни как исторический документ, ни, тем более, как Слово Божье.

Нет, вопрос, вынесенный в заглавие, ставит перед нами новую, никогда всерьез не рассматривавшуюся проблему: в какой мере церковь нас провела? Почему мы не заметили мошенничества?

 

Впрочем, недостатка в умных и проницательных людях не было: обман был замечен. Из них самые известные – французский иезуит Гардуэн, швейцарский филолог Бальдауф и неутомимый борец Каммайер; их я представил читателю в начале книги.

Но, тем не менее, этот грандиозный хронологический обман по-прежнему не осознан в подобающей мере. Я еще раз со всей ответственностью заявляю: Хелианд, Евангельская гармония на немецком языке, написанная предположительно незадолго до 1000 года, – это один из древнейших текстов Нового Завета. Евангельские гармонии – суть прообразы нынешних Евангелий108.

Вильгельм Каммайер четко сформулировал следующее положение: солнечное затмение или землетрясение во время казни Иисуса («храмовый занавес оказался разорванным в середине, сверху донизу») представляют собой символические театральные кулисы, а не действительные, имевшие место природные события. Библия создавалась с вполне определенной целью: не как опора для памяти и не как справочник для помощи в трудных жизненных ситуациях. Об исторической достоверности этого сборника сказок о чудесах не может быть и речи.

«Главной движущей силой и целью всего колоссального предприятия было желание инициаторов создать для жреческой касты замаскированный под историю документ, гарантирующий священникам их «конюшню» для деятельности в будущем. Все остальные замыслы и планы были подчинены этой генеральной цели. Так как само собой разумелось, что церковный «божественный» кодекс изложен «основателем» новой религии и, следовательно, отдельные положения должны исходить от самого Иисуса, – было выбрано соответствующее историческое облачение. Вымышленная зачинщиками авантюры новая философская религия (философия, задрапированная религиозными понятиями) была преподнесена, поэтому, как история Иисуса из Назарета. Историческое обрамление подходило для цели создателей как нельзя лучше: то, что заявлено как «факт», трудно оспорить; история в высшей степени доходчиво представляет новую форму законодательства, к тому же главным действующим лицом этой истории является Бог, более того, сын Бога.

Разумеется, Святое Писание должно естественно восприниматься и с чисто исторической точки зрения; в нем как в непосредственном рассказе о событиях должны присутствовать доказательства, представляющие Христа как «историческое» лицо. Евангелие должно было провозгласить учение именно в исторической форме. Для каждого отдельного положения священнического свода законов была придумана своя маленькая история. Четырехкратно воспроизведенные в Евангелиях в соответствии с топографо-хронологическими данными, маленькие истории эти вплетались затем в сюжетную нить большой поэтики Христовых действий и поступков».

 

 

ВЕТХИЙ ЗАВЕТ

 

Я хочу предупредить, что не осмеяние Библии входит в мои задачи – на то в прошлом находилось немало охотников, – но раскрытие тайны о времени, когда могли быть написаны все входящие в нее истории, и осмысление того, духу какой эпохи можно все эти истории соотнести. На мой взгляд, к ним могут подойти только позднее романское либо раннее готическое Средневековье.

Впервые серьезную критику библейского текста предпринял англичанин Кенникотт, выпустивший в 1776–1780 еврейский Ветхий Завет. Старейший текст, который он использовал, восходил к 1106 году. Гениальный Айххорн заметил в связи с этим, что мы должны оставить сладкую надежду когда-либо увидеть первичный текст.

Но я собираюсь исследовать здесь не подлинность рукописей, но их содержание.

Что, собственно, представляет собой Ветхий Завет? Разношерстное смешение архаично звучащих обрывков преданий, заимствованных героических сказаний и семейных хроник, возвышенных песнопений и проповедей, любовных историй и мистических стихов, анекдотов и слухов. По духу мне все это представляется родственным столь богатой содержанием ранней немецкой и франкской литературе. Наверное, в качестве примера для использования всех упомянутых жанров нужно назвать «роман об Александре», который в первых столетиях после смены тысячелетия существовал на всех культурных языках Старого света, от Ирландии до Индонезии109. Царящий в «романе о Александре» экзотический полный чудес мир передает в большой мере характер Библии, хотя прямые заимствования отсутствуют. Взаимовлияние друг на друга хотя и чувствуется; но речь идет, скорее, о парящих в воздухе мотивах, нежели о прямой зависимости. То же очарование древним прошлым, магическим Египтом и пышной Персией, богоподобными героями и прекрасными женщинами. Или так: ветры, овевавшие их создателей, были еще языческими.

Мог ли быть «александрийский роман» одной из канонических библейских книг? Среди утраченных книг, цитируемых в Библии, Делицш (1920), не стремясь к исчерпывающей точности, насчитывает дюжину «исторических» и еще десять – «пророческих». Странно: как мало из упоминаемых в Библии древних книг осталось в нашей сегодняшней Библии, и насколько искажены эти немногие канонизированные книги. Нередко авторство приписано сочинителям, жившим в более чем на полтысячелетия более раннюю эпоху. С подобной практикой мы уже сталкивались, разбирая «творчество» Отцов церкви, поэтому предполагаем, что большинство цитируемых только по названию и «утраченных» библейских книг никогда не были написаны. Запланированные исторические и литературные рамки, которые по замыслу могли быть заполнены дополнительными текстами, оказались настолько сужены канонизацией, что от первоначального плана пришлось отказаться.

Описание результатов предпринятого Делицшем тщательного изучения библейского текста напоминает сатирико-юмористический листок. Составители Библии не имели ни малейшего представления о географических особенностях Святой Земли, практически ничего не знали о ее обитателях или об их соседях. О военной технике ни один из авторов Библии, очевидно, не имел ни малейшего представления. Описание многочисленных сражений у них более неправдоподобны, чем даже сказки братьев Гримм. Вооруженные одними мечами кочевники, – откуда у кочевников из Египта мечи, об этом – ни слова  – захватывают горный Ханаан с его крепостями и укрепленными городами, в которых жил цивилизованный народ, была кавалерия, боевые колесницы и луки. Подробно описанных в Книге битв Иисуса Навин на самом деле никогда не было и не могло быть ни в описанной, ни в как-либо подправленной форме. Неправдоподобны и постоянные утверждения о том, что по указанию господнему вырезались все жители: мужчины, женщины и дети.

А взять хотя бы самые невероятные события («чудеса Иеговы»), постоянно фигурирующие на страницах Библии. Чтобы дать войску возможность преодолеть водные преграды, расступаются и воды Иордана, и поросшего тростником залива. Солнце, останавливается, чтобы дать утолиться гневу. Падающие с неба камни не только побивают вражеское войско, но и разбираются при этом, где свой, где – чужой. (Я не исключаю того, что последний пример – это дошедшее до нас воспоминание о неком космическом катаклизме110, но когда и где он произошел – из описания не вычитать).

Комментируя знаменитое пресловутое взятие Иерихона, Делицш (стр. 24) отмечает, что колонна воинов, идущих по пять человек в ряду, должна была иметь в длину около 90 километров, и обходить стены Иерихона всей этой колонне пришлось бы 15 часов. А так как каждый воин должен был ежедневно обойти стену семь раз, тона все это предприятие потребовалось бы…

Нет более вопиющего примера для демонстрации разницы между правдой и поэтическим вымыслом, чем падение Иерихона. Поэтическая выдумка гласит: мощные стены Иерихона пали под влиянием мощи семикратно обнесенного священниками вокруг осажденного города ковчега Господня. Правда гласит: город был взят из-за предательства подкупленной блудницы» (стр. 26)111. Подобными примерами заполнены многие страницы, что говорит не столько об усидчивости Делицша, сколько о количестве нелепиц, содержащихся в Библии.

Еще одна небылица: совершенно невероятная история о покорении Ханаана?

По этому поводу Делицш выражается ясно: «Нет Бога без земли» (стр. 40). Иегова должен завоевать для себя «базисный» клочок земли. Каким образом – неважно. Вот мы и подошли к явной отправной точке: существовавшему лишь в религиозном смысле «народу» иудеев нужна родина, хотя бы в далеком прошлом. И они создают ее себе на кончике пера: пишут книги, и описывают в них свою выдуманную «родину». Так, в Х веке некоторые религиозные общины, осуществляющие миссионерскую деятельность везде вокруг себя, основывают все новые общины от Галиции на Украине до Галисии на Атлантике112. Тогда же писалась история; чем невероятнее и фантастичнее, тем лучше113. История эта охватывала многие тысячелетия от дня творения; возводила иудеев в потомки первого человека на Земле114, в ней была передача древнейших в мире законов, отвоевание исконных родных земель, центральный храм и жреческая каста, и… все, что еще бывает необходимым для создания  достойной уважения истории.

Делицш указывает осудительно и на в высшей степени презрительное отношение к женщине, сквозящее во всех ветхозаветских текстах. То же самое встречается и в Новом Завете (Иисус прикрикивает на свою мать: «Женщина, что мне делать с тобой?») и –  в очень похожей форме – в Коране. Это – лишнее свидетельство того, что по времени создания эти книги недалеко отстоят друг от друга, и что ими была зафиксирована ментальность некого временного периода. Более того, здесь заложена не историческая картина, не моментальный срез реального прошлого, а изложена идеологическая программа, ставшая потом постепенно, шаг за шагом фактом в социальной организации общества. Ни в античности, ни в европейском язычестве подобного отношения к женщине не было (согласно Хунке, 1958, оно было просто немыслимо тогда). Новизна этой программы настораживает и помогает определить, что поздние редакции следует  датировать более поздним временем: после черной смерти115.

Подлинная традиция не допускает передачи столь сумбурных и противоречивых текстов, как книги Ветхого Завета. Мы вынуждены предположить, что отдельные фрагменты составлялись деятелями совершенно чуждой культуры; и подобной стряпней они намеревались заполнить выдуманный временной промежуток длительностью от двух до трех тысяч лет. Но как удалось повесить все это на шею умным людям, до сих пор остается загадкой.116

 

 

НОВЫЙ ЗАВЕТ

 

Каммайер, как и Бальдауф, считает, что Библия – прежде всего, Новый Завет – написана в позднем Средневековье. И чтобы разобраться в этом, не нужно быть специалистом: от отдельных моментов у любого читателя волосы становятся дыбом. Прочитав хотя бы первые три Евангелия и Деяния святых апостолов, трудно избавиться от впечатления, что авторы данных текстов не знали Палестины и не имели ни малейшего понятия об иудаизме с его сложными законами и обычаями. Более того, они владели греческим как иностранным; арамейского языка почти не знали и, скорее всего, говорили и писали на вульгарной латыни, которая и была их главным языком.

Каммайер (1982, стр. 328) отмечает следующую особенность: чем «моложе» Евангелие, тем более оно проникнуто восточными мотивами, ориентализировано117.

Если Иисус, как принято считать или внушать, говорил на арамейском, то образованные иудеи – на греческом: ведь Тору в синагогах читали в греческой версии Септуагинты. Таким образом, налицо языковая лакуна.

 

Одним из первых исследователей этой проблемы стал бывший студент-богослов, обучавшийся при евангелическом монастыре в Тюбингене, Давид Штраусс. «Сегодня мы интересуемся Библией только с исторической точки зрения. Интерес этот не имеет ничего общего с поисками истины», – пишет он в предисловии (1864). Но все мы – крайне политизированы и предвзяты. «Если кто-то пишет о властителях Ниневии или о египетских фараонах, то им вполне может двигать чисто историческая заинтересованность. Однако христианство – настолько живой организм и такая мощная общественная сила, а ответ на вопрос об обстоятельствах его возникновения может вызвать настолько серьезные последствия, что только тупоумный исследователь будет заниматься одним лишь историческим аспектом постановки вопроса о возникновении христианства».

Штраусс, в принципе, распознал, в какую игру здесь играют, и представлял себе масштабы фальсификации. Он приводит типичный пример нравов той эпохи, в которую так много и так легко подделывали: через несколько дней после казни короля Карла I в Англии появляется составленная якобы самим королем в заточении памятная записка, в котором он формулирует доводы в свою защиту и против обвинения. Публика проявляет к сему документу живейший интерес, и за короткий срок «меморандум короля» выдерживает 50 изданий. Казненный монарх в общественном сознании становится невинной жертвой, мучеником. Однако в том же 1649 году знаменитый Мильтон пишет, что речь идет о фальшивке. Сейчас-то известно, что письмо подделал епископ Экзетера. Но тогда в это никто не хотел верить. «Если в тот, в высшей степени просвещенный, век образованные люди в течение сорока лет верили подобной фальшивке, защищали ее подлинность – пишет Штраусс (стр. 27), – то нечего удивляться тому, что можно было безнаказанно написать и обнародовать от имени Христа, апостолов и прочих выдающихся личностей так много поддельных текстов».

«Во втором веке до новой эры некий александрийский иудей, Аристобул, якобы собрал стихотворения древнейших греческих поэтов (или сам сочинил эти стихи за них), причем эти поэты не просто высказывали идеи в духе монотеизма, но даже сочувственно выражались по конкретным вопросам еврейских религиозных положений. Удивляет наглость этого начетчика, с которой Аристобул, развивая свою теорию греко-иудейских связей, подобрал и подделал фрагменты из древнейших греческих поэтов таким ловким образом, что выходило, будто Орфей рассуждал об Аврааме, Моисее и десяти заповедях, а Гомер – о седьмом дне творения и святой субботе. При этом ему пригодилось не только тщеславие его единоверцев, безоговорочно принявших эту теорию, но и то, что ему поверили и на него ссылались даже прославленные и образованные Отцы христианской церкви. Климент Александрийский и Евсевий Кесарийский полностью поверили в сконструированные Аристобулом последовательности доказательств».

Штраусс продолжает: «Вопиющий пример – переписка Христа с царем Эдессы Абгаром. С этой «редкостной» находкой из эдесского архива нас познакомил Евсевий, причем он же сделал перевод с сирийского оригинала».

Содержание писем Христа этому сирийскому царю, жившему пятьюстами годами позже, чем Иисус, настолько наглое, что может вызвать у любого слабонервного современного богослова приступ головной боли. В этих «письмах» Иисус ссылается на сочинения своего апостола Иоанна (IX, 39; XX, 29 и др.), написанные гораздо позже. Такого рода цитирование библейских отрывков с целью доказать раннее возникновения Евангелия нам знакомо уже с XVI века. Штраусс приходит к именно такому выводу.

Впоследствии Штраусс стал одним из самых образованных богословов своего времени, автором многочисленных теологических сочинений, вызывавших оживленную полемику. Его первый критический труд был написан в чисто теологической манере, с тщательным приведением доказательств для каждого отдельного утверждения. В старости, на 40 лет позже, как венец жизненных трудов, он предпринял сочинение предназначенной для широких кругов читателей книги «Жизнь Иисуса для немецкого народа», из которого мы цитировали выше. Эта популярно написанная книга, в которой он вновь вынес на обсуждение поставленные им еще в молодости вопросы, вызвала яростную дискуссию, в то время как его предыдущие, адресованные непосредственно теологам разоблачения в течение многих лет успешно замалчивались академической наукой.

Стремление к поиску истины и просветительству не затихало и в следующих двух поколениях; критическое направление в библеистике успешно развивалось, достигнув кульминационной точки к началу Первой мировой войны118. Одним из наиболее известных представителей этого направления был Артур Древс119, составивший свой корпус убедительных  доказательств позднего происхождения мифа о Христе (см. переработанное издание именно так и названной книги 1921 года). Кроме несоответствия созданного образа Иисуса духу времени, в которое этот образ был помещен, Древс подчеркивал психологические несоответствия в фигуре Христа, незнание создателями этого образа психологии людей той эпохи, а также исторические противоречия: Ирод, при котором должен был родиться Христос, умер уже в 4 году до н. э., а  сирийский наместник тех дней Кирений исполнял свои обязанности вовсе с 7 по 11 годы н. э.120

Расцвет деятельности Иоанна Крестителя должен был прийтись на правление в Абилене тетрарха Лизания, который на самом деле умер в 36 году до н. э., к тому же Абилена никогда не была тетрархией. Анна и Кайяфа якобы одновременно были первосвященниками, но первосвященник мог быть только один. Судя по описанию Флавия, царь Ирод I был достаточно гуманным человеком, и уж ни в коем случае он не стал бы устраивать «избиение младенцев» (Древс, стр. 33). В общем, авторы, писавшие Евангелия, не имели представления о действительной истории и образе жизни людей древней Палестины. Не были они знакомы и с реконструкциями историков эпохи Возрождения. Итак, верхняя и нижняя границы времени написания Евангелий обозначились: «выше» поздней античности и «ниже» Ренессанса. Мое первичное подозрение падает на эпоху от Х до XIV веков.

Тщетное долгое ожидание возвращения Спасителя (например, ожидание скорого его возвращения в Евангелии от Марка, 13, 7–13) должно было превратить христианство, буде таковое существовало уже в античности, в посмешище. Неисполнение предсказания в течение многих поколений должно было повлиять на  христиан, и если и не уничтожить, то полностью изменить их учение. Только ретроспективные предсказания, – тем более, когда сама ретроспектива вымышлена и отнесена в прошлое на почтительное временное расстояние, – оказываются якобы верными. Разрушение персами Иерусалимского храма должно было вызвать огромный поток беженцев, распространивших по всей Европе новые идеи; ими, скорее всего, и был дан импульс к написанию Евангелия. Кроме этого, их естественное желание отвоевать Святые Земли приблизило эпоху крестовых походов121.

Уже первый христианский мученик, Степан, нес пропагандистскую нагрузку: рискуя жизнью, он предпринял попытку отвратить иудеев от культа храма. Этому можно найти соответствие в византийском иконоборчестве, идеология которого зародилась одновременно с набирающим силу исламом и с первыми попытками размежевания с иудаизмом и самоопределения европейских христиан. Речь идет, следовательно, примерно об XI веке122.

Древнейшие христианские тексты представляли собой собрания афоризмов, вложенных с течением времени в уста Спасителя. Ориген, один из ранних «Отцов церкви», знал множество христовых изречений, не имеющих соответствия в канонических Евангелиях. Мусульманами записана добрая сотня только им известных высказываний, которые они приписывают Христу (собраны Асином Паласиосом).

После попыток перепроверить евангельские цитаты в произведениях средневековых авторов, я вынужден с сожалением констатировать, что, в основном, встречается либо не совсем внятное цитирование, либо цитата стоит в тексте, который, судя по впечатлению, написан или, по меньшей мере, переписан лишь в эпоху Возрождения. Кроме того, в Новом Завете встречаются чрезвычайно подозрительные с точки зрения содержания места: маловероятно, чтобы Павел поехал в Дамаск с целью преследования христиан, как об этом сообщается в Деяниях апостолов (Евангелие от Луки, гл. 9). Скорее всего, он, согласно древнейшей традиции, ожидал там возвращения Христа. Вообще, в древнем мире Дамаск, как город Ветхого и Нового заветов и Страшного суда, имел настолько большое значение, что первые исламские калифы, Омейяды, сделали его в VII веке своей столицей. А вот упоминание в Евангелиях Назарета можно смело зачислить в разряд недоразумений: как город Назарет появился только в эпоху крестовых походов (см. Бэган и Лей, 1991, стр. 220).

В многочисленных противоречиях Евангелий и Посланий отражаются дискуссии находящейся в процессе становления господствующей церкви, выросшей из различных противоборствующих духовных течений. Иногда одни послания Павла комментируют другие послания Павла (Детеринг, 1995), причем и те и другие написаны не им. Три так называемых «пасторальных послания» (два – к Тимофею и одно – к Титу) принадлежат еще одному автору, который не знает ни жизненных обстоятельств вымышленного персонажа по имени Павел, ни прежних его вероучительных высказываний. Первоначально, скорее всего, они задумывались для других целей, а не для фальсификации «Посланий» Павла.

Сведение текстов Нового Завета в единый Канон должно было удовлетворить обе партии: последователей Петра и последователей Павла. То есть, в него на общих основаниях, без расстановки приоритетов, вошли все важнейшие положения обеих сторон. В этом-то и состояла цель канонизации: создать сложные, таинственные, не поддающиеся интерпретации (и, стало быть, интерпретируемые богословами каким угодно образом) тексты трудно определимого авторства. Для утверждения и окончательной правки Канона средневековая церковь создала ересиологические сочинения (например, Иринея), в которых явно отражаются позднейшие теологические дискуссии.

Если мы обратимся к аргументам дискутирующих сторон, то нам (с удивлением) придется признать, что темы дискуссии никак не могли принадлежать – как это утверждается – античности: они возникли только во втором тысячелетии.

 

 

ПЕРВЫЙ РЕЗУЛЬТАТ АНАЛИЗА: МИСТЕРИИ

 

Христианская церковь сформировалась как ответ на распространение в Центральной Европе иудаизма. Поскольку иудейская Тора являлась неоспоримо священной книгой, христианам в срочном порядке потребовалось создать соответствующий документ. Интенсивный духовный процесс XI века должен рассматриваться как попытка противодействия зарождавшемуся почти одновременно с христианством исламу и усилению в Центральной Европе иудейского влияния. Значение Торы еще больше усилилось в связи с духовным движением караимов. И слово караим123, и название священной книги ислама возникли от семитского кара = читать. Составление Корана и Нового Завета стало прямым следствием присутствия и распространения Торы. Взаимовлияние этих книг очевидно, хотя и отрицается повсеместно. Так, в борьбе и соперничестве, во взаимном «подзадоривании», зарождалась сложная догматика трех монотеистических религий124.

У иудеев с их Торой и с вымышленными «историями предков» было огромное преимущество. Коран, сложенный из древних сирийских и эфиопских молитв и песнопений, был дополнен видениями пророка Аравии (Люлинг, 1974).

Христианам тоже пришлось обратиться к имеющимся уже текстам, а именно – к уже существовавшим тогда свиткам мистерий. В них, в гностической манере, уже была представлена тайна умирающего и возрождающегося юноши.

Изначально мистерии были чисто языческим обрядом проводов покойного, чья душа при помощи этого действа вводилась в потусторонний мир. Проводник души (психопомп) спускался с ней в преисподнюю и знакомил ее с новыми условиями существования. Отголоски этого обряда узнаваемы в Евангелии от Никодима, в «сошествии Христа во ад», где Христос спасает некоторые некрещеные души, но лишает надежды на спасение остальные души, собственноручно опечатав преисподнюю. Так образуется некое новое междумирье (подобие античного преддверия ада) для спасшихся душ, не могущих войти в рай (то, что это – позднее изобретение, мы узнали из главы о чистилище).

Образцом для «сошествия во ад» послужило древнее культовое действо, сопровождавшее смерть короля: усопший подходил к вратам подземного царства, просил позволения войти и, после некоего испытания, получал разрешение на вход. Ранние пасхальные действа всегда происходили на могиле; часто этим целям служила специально вырубленная в камне могила в форме человеческого тела, как, например, в скальной формации Экстернштайнен125.

Для погребальных представлений, – рассчитанных, кстати, только на самых близких родственников покойного, – строили здания; их можно рассматривать как прообразы романских церквей. Ступени (на которых сидели или стояли участники и зрители) окружали «сцену», – возвышение, позже превратившееся в христианских церквях в алтарь. Оно было отгорожено щитами с входами и просто свободным пространством между ними, позволявшими видеть, что происходит за щитами. Щиты эти превратились впоследствии в алтарную перегородку, а затем и в иконостас.

Подобные «протоцеркви», полностью вырубленные в скале, были обнаружены нами при исследовании доисторической наскальной живописи в Южной Испании (У. и У. Топпер, 1988). А наскальная живопись, связанная с культами, относится вовсе не к неолиту, не к бронзовому и даже не к медному веку, но к позднеримской и раннехристианской эпохам, о чем свидетельствуют запечатленные на них символы: имена Христа, символы откровения Альфа и Омега и т. д. В пещере Пенья Ту (Астурия), считавшейся раньше доисторической, есть изображение христианского креста. Очевидной стала связь между астурийским святилищем (с выкрашенными в красный цвет стенами, причем покраску можно считать первичной формой фресок и отнести к Х веку) и астурийскими храмами вестготов, древнейшими «христианскими постройками» в Западной Европе.

Что касается испанской наскальной живописи, то она тесно связана с  вырубленными прямо в скалах могилами, повторяющими своими очертаниями форму человеческого тела. Пещеры с наскальной живописью, по тематике почти всегда относящейся к погребальному культу, находятся обычно невдалеке от таких  каменных могил (либо в наскальной живописи встречается изображение подобных могил). Большинством археологов эти могилы датированы IX–XI веками. Они напрямую связаны с ранними верованиями – совершенно нам неизвестной и кажущейся чуждой праформой христианства: с массивными крестильными купелями, монашескими кельями, но без крестов. Скальные захоронения находят во все большем и большем количестве: от севера Португалии, через Андалусию и до Алжира. Они есть даже в Эльзасе и, как упоминалось выше, в скалах Экстернштайнен.

Важным ритуалом считалось «уложение живого во гроб» Желающий быть посвященным и принятым подвергал себя церемонии, в ходе которой он ложился (или его клали) в каменную могилу, проходил через квази-умирание и возрождался. Считалось, что над ним, как над «заново родившимся», теряла свою власть смерть.

Так возникло представление о смерти и возрождении Иисуса из Назарета как о представительных для всех и каждого, для всего человечества. «Страсти Христовы», театральное действо, разыгрывавшееся в Средневековье по всей Европе, я считаю прямым преемником древнего погребального культа (языческих мистерий)126. Чтобы составить себе представление об этих обрядах, достаточно посмотреть традиционное испанское Лоа, в котором частично используется текст XVI века. В собрании старинных немецких песен Carmina Burana сохранились тексты «Страстей Христовых» начала XIV века.

Многие высказывания Иисуса восходят к языческим застольным тостам, произносимым на ритуальных трапезах; в христианстве им придан другой смысл, как, например, его словам в Гефсиманском саду: «дух бодр, плоть же немощна» (Матфей, 26, 39–44).

Известно также, что эпизод с обращением Павла перед Дамаском частично восходит к сцене празднования из «Вакханок» Еврипида (это отметила еще Ранке-Хайнеман, см. Детеринг 1995, стр. 30).

Я предполагаю, что в своей первоначальной форме «Откровение Иоанна» было создано либо для театральной постановки, либо для чтения по ролям127. По мнению многих богословов, «Откровение» было самой ранней христианской книгой, поэтому и введенной в Канон в последнюю очередь: текст «Апокалипсиса» замалчивался, пока не был приведен в соответствие с принятыми в Каноне догмами. Это случилось около XI века (датировка не традиционная, из-под пера теологов, а моя собственная). Определить, когда именно был написан «Апокалипсис», в настоящее время не представляется возможным; ясно одно: до Х века иллюстраций к этой или к другим библейским книгам не существовало. Скорее всего, иллюстрации Беатуса из Лиебаны в северной Испании – это первые рисунки к библейским текстам; они не могли быть созданы ранее 980 года. К этому выводу я пришел, сравнивая между собой разных фигурирующих под этим именем лиц. Все иллюстрированные Евангелия гораздо «моложе». Якобы в 987 году «Откровение» было переведено на грузинский; существует, мол, такая рукопись, принадлежавшая  святому Евфимию128. Если эти датировки надежна, – что вовсе не очевидно, – значит, нам известна первая исходная точка для датирования начала записывания Библии.

 

 

СБЛИЖЕНИЕ

 

Первоначально не существовало Евангелия, в котором была бы последовательно изложена история жизни Христа. Первичные Евангелия были собраниями многочисленных изречений, объединенные еще не сформировавшимся образом Иисуса.

Не вошедшее в Канон и не признаваемое сегодня более, но, очевидно, древнейшее из Евангелий, это – Евангелие от Фомы. Оно содержит 114 изречений Иисуса. Число это привлекает внимание теологов, ибо бессмысленно с сакральной точки зрения.

Число 112, например, это - осмысленное сакральное число, 28 (сумма всех чисел от одного до святой семерки) умноженное на четыре (в ту эпоху многие люди еще ориентировались на четырехлетний олимпийский цикл)129. К тому же числа 28 и 112 играли определенную роль в календарных расчетах. Некоторым кратчайшая последовательность числа лет 5, 6, 11 и снова 6 казалась слишком сложной при вычислении периода времени, по прошествии которого начало года снова приходилось на тот же день недели. Такие люди использовали их сумму, равную 28 годам130. Поэтому 28 стало священным числом, задающим временной ритм.

Первоначально Коран содержал 112 сур: налицо взаимозависимость Евангелия и Корана. Впоследствии к ним добавили еще 2 молитвы, так что получилось число 114. Приписываемы Христу высказывания из Евангелия от Фомы, якобы записанные братом-близнецом последнего, довольно близки к  Евангелию от Матфея. Поэтому я считаю, что созданы они были почти одновременно (в широком смысле: в пределах одного поколения).

В текстах даже заметны кое-где следы обоюдного сличения и корректуры, необходимой при одновременности создания. Возьмем, например, Тайную вечерю. Впервые она описывается у Луки: Иисус сдержанно отказывается от вина («плода виноградного»), но в роли виночерпия угощает им своих апостолов. У Марка – чуть подробнее: после трапезы Иисус говорит, что он «уже не будет пить от плода виноградного до того дня, когда будет пить новое вино в Царствие Божием». Затем – снова к Луке: тут возникает тема благословения чаши после трапезы. Затем – к Матфею, с его теологически обоснованным «оставлением грехов» и в правильном порядке действий. Я не пытался воссоздать очередность появления текстов, а хотел подчеркнуть их одновременность и взаимозависимость (у напоминающего фигуру из романа Иоанна эта часть сцены с языческой трапезой и Божьим судом опущена: она не укладывалась в его мистическую концепцию).

То же самое есть и в Коране, правда, не так подробно: трехступенчатый отказ от радости винопития.

 

 

ВРЕМЯИСЧИСЛЕНИЯ ПО ГОДАМ

 

Продемонстрировав удивительную усидчивость и энциклопедические знания, Август Штробель (1977) сопоставил еще раз все имеющиеся в распоряжении науки указания на точную дату смерти Христа и установил, что она должна была последовать именно 7 апреля 30 года. По одному только списку использованной литературы видно, как много людей занималось определением этой важнейшей даты современного христианства. Пред осознанием масштаба количества времени, затраченного на изыскания, и необъятной учености исследователей, пожертвовавших оное на анализ данного вопроса, выглядит бледно любая критика. Однако все исследователи. по крайней мере, в сравнительно близкое к нам время, исходили из того очевидного для них, не подвергаемого ими сомнению факта, что счет лет от Цезаря (или даже раньше) без всяких перерывов велся вплоть до наших дней, поэтому при помощи астрономических и календарных вычислений возможно уверенно рассчитать любую далеко отстающую от нас дату.

Однако непрерывность исчисляемой череды лет вовсе не очевидна. Можно в лучшем случае переходить от одного способа летоисчисления (например, античного, по олимпиадам) к другому (например, к эре Мучеников131) и от нее затем к нынешнему (от рождества Христова). При каждом из переходов ошибки могли составлять столетия. За старейшее непрерывное времяисчисление нужно принять исламское (от 622 года; «Хиджра» или «Хеджира», сокращенно – Х.). Это летоисчисление документально подтверждается предположительно от 100 Х., самое позднее – от 300 Х.; при таком подсчете на дворе у нас – 1424 год132 (исламский год на 11 дней короче христианского).

Две эти системы подсчета – хиджра и Anno Domini (годы от рождения Христа) - совпадают (с относительной долей вероятности) только после 1000 года от рождества Христова.

Нетрудно сообразить, что из этого следует: все астрономических свидетельства (о затмениях, кометах, появлении звезд над горизонтом и т. п.), якобы наблюдавшиеся до 1000 года н. э., ненадежны. Следовательно, бессмысленны и все астрономические расчеты, (например, прецессии, степени периодичности комет и т. д.), проводимые задним числом и основанные на «свидетельствах» эпохи до 1000 года.

Но пусть труд Штробеля, тем самым, и несостоятелен, я, тем не менее, буду ссылаться на отдельные места из него, так как даже его запутанные выводы помогут нам яснее увидеть, как работали  в свое время фальсификаторы текстов.

Вот, например, стр. 103 из его книги. Судя по Евангелию от Луки, Иисус был крещен в пятнадцатый год правления императора Тиберия (т. е. в 28/29 годы), и в тот же год, или – самое позднее – в шестнадцатый год императора Тиберия (т. е. в 29/30 годы), был распят. Следовательно, проповедническая его деятельность длилась не более года. «Основой для такой оценки служили подсчеты, базирующиеся на детальном изучении текстов Евангелий. Уже гностики признавали привлекательной эту точку зрения». Иными словами, он хочет сказать, что этот подсчет подтверждают древнейшие тексты. Однако византийские «Отцы церкви», вымышленные католическими схоластами и гуманистами, предпочитают отводить Иисусу на проповедь его Учения от двух до трех лет.

В эпоху, когда создавалась «Евангельская гармония» Татиана, дискуссия об этом шла полным ходом. Сначала  Христу «оставляли» один год (нидерландский, тосканский и персидский варианты), затем – от полутора до двух (староанглийский вариант), затем, наконец, от двух до трех (старонемецкий и арабский варианты). Дальнейшее удлинение срока до четырех или даже до пяти лет, тоже имевшее своих сторонников, было со временем снова отклонено. Даже авторитетнейшие Отцы церкви не писали о более продолжительных сроках; они должны были быть введены в ранние сочинения Августина, однако в поздних текстах, с целью архаизации, проставлен снова один год. Некоторые теологи приводили одновременно и одну, и другую точку зрения (Проспер Аквитанский, «V век»). Штробель делает и ясно обосновывает правильный вывод о том, что к увеличению срока активной проповеди Христа приводили, главным образом, эсхатологические предчувствия (начиная со стр. 100, особенно на стр. 109). Это свидетельствует о том, что начало процесса правки можно отнести, самое раннее, к 1250 году. Чтобы «спасти» в этой ситуации Тиберия, пришлось прибегнуть к испытанному средству: к «соправлению» и к «управлению провинцией» (С пятнадцати лет Тиберий воссел на императорский трон, но с 19 – управляет провинцией).

Еретики-гностики, разумеется, также были «привлечены» Климентом Александрийским к вышеприведенным подсчетам даты смерти Христа, хотя вряд ли им, – если они вообще когда-либо существовали (отличных от этого «привлечения» свидетельств о них нет), – такого рода рассуждения могли быть интересны. Но эта ссылка на (незначительные) расхождения  в датах – суть – с точки зрения церкви – лишние доказательства серьезности предмета дискуссии и, следовательно, историчности Христа.

Штробель прослеживает иудейские календарные системы вплоть до Маймонида (1135–1204); но здесь-то и становится очевидно, что ни разрушение Храма, ни рассеяние приверженцев Моисея не могли состояться много ранее 1000 года, так как иудейские сочинения становятся известны в Европе примерно с этого времени.

Далее Штробель ссылается на армянский перевод Евсевия, в котором приводится исчисление по олимпиадам: Иисус был распят в четвертый год 203 олимпиады (корректнее: ол. 202.4). Однако временная ориентировка по этой системе абсолютно бессмысленна. Хитрость, с которой эта система используется для определения даты распятия, бросается в глаза. Некий Флегон, «знаменитый античный астроном» второго века новой эры (наверняка, фигура вымышленная), сообщает о том, что в это время (четвертый год 203 олимпиады) произошло продолжительное солнечное затмение, землетрясение и иные природные явления, что соответствует, мол, описанию у Луки (23, 44–45) смерти Иисуса.

Итак, при помощи ссылки на солнечное затмение, пришедшееся согласно обратному астрономическому расчету, на «желанный» 30 год н. э. (наблюдавшееся, правда, не на Пасху, а спустя полгода), распятие Иисуса наконец-то хронологически «заверено». Правда, некоторые богословы, придерживающиеся мнения о продолжительном сроке проповеди Христа, ссылаются на вычисленное в эпоху Возрождения лунное затмение, пришедшееся на пасху 33 года. Мы, профаны, в недоумении: неужели Штробель и его бесчисленные предшественники не заметили этого порочного круга?

Будем надеяться, что найдутся объективные христианские ученые, досконально владеющие предметом, и что пелена у них, наконец-то, спадет с глаз: настолько очевидны многочисленные ухищрения, при помощи которых мир пытались убедить в 2000-летней дистанции, отделяющей нас от Христа. Прочие же, по невежеству, презрительно хмыкнут и вернутся к излюбленной теме: когда же состоялась казнь Иисуса, 7 апреля 30 или 3 апреля 33 года.

По оценкам христианских авторов, проанализировавших Ветхий Завет с этой точки зрения, сотворение мира состоялось в 3000 году до новой эры (Христос родился как раз к середине ветхозаветного мирового срока в 6000 лет), так что конец света должен наступить в году 3000 н. э. Однако, как указывет Штробель, в талмудических текстах, «созданных с 300 по 400 годы» восточными иудеями, говорится, что конец света грядет спустя 4200 или 4250 лет после сотворения мира. Рассуждали талмудические авторы следующим образом: так как (Штробель, стр. 448) 84 года (солнечно-лунный цикл) умноженные на священное число 50 длительности юбилейных лет дают в итоге 4200 лет, то в 1200 или 1250 г.133 мир наш должен был прийти к заслуженному концу. Именно в это время Запад считал, что близится Страшный суд, причем такие настроения возникли тогда впервые в истории христианства (что еще раз подтверждает близость христианства и иудаизма в то время – Е.Г.). Соответственно, и талмудические тексты не могли быть написаны ранее. Это мое рассуждение не является, быть может, строгим доказательством, но мои аргументы показывают, какие гипотезы здесь возможны. Кроме того, из этих рассуждений видно, насколько бессмысленны все спекуляции вокруг датировки распятия Христа, тем более, когда их принимают за чистую монету.

 

Многочисленные расхождения в подсчетах лет по олимпиадам, от сотворения мира и т. д., встречающиеся нередко даже внутри одного текста, доказывают, что на момент создания данных текстов подобные летоисчисления не были в ходу, иначе у этой эры была бы, по меньшей мере, точная дата ее начала. Отклонения в датах начала эры свидетельствуют о том, что-либо данные бездумно «надерганы» автором из самых разных текстов, без какой-либо арифметической проверки, либо – это более вероятно и чаще встречается, – они просто-напросто вымышлены.

Чтобы не быть голословным, я обращусь к солидному исследованию Хайдриха «О двойных олимпийских датировках» (1981). Ни одной дате ранее 500 года до н. э. доверять нельзя; после 500 года до н. э. – можно доверять очень немногим датам. Прежде всего это связано с тем, что нам крайне мало известно об этих древних датировках: практически все данные основываются на трудах Юлиана Африканского, Климента Александрийского и Евсевия134; другие авторы датировок почти не приводят. У Климента (он ссылается на Аристодема  из Элиса и Полибия) олимпийская эра начинается от 28 олимпиады, то есть, первая олимпиада состоялась в 884 году до н. э. Юлий Африканский, ссылаясь на Каллимаха, начинает отсчет лет от 14 олимпиады, значит, первая олимпиада должна была состояться в 828 году до н. э. Современные авторы указывают на 776 год до н. э. как на начало олимпийской эры. При такой красочной неразберихе приходилось снова заполнять лакуны вымышленными персонажами. Составлялись списки олимпиоников, якобы побеждавших на олимпиадах, удлинялись списки правителей и т. д.

Евсевий135 поправляет Геродота и даже старика Цицерона, который, мол, неверно (на 140 лет позже) датировал Пифагора. Известен также ловкий способ приведения в соответствие разнящихся датировок. Так, по церковным данным иудейские цари правили с 997 года до н. э., а по современным – с 926; разница составляет 997 – 926 = 71 год. В ходе «снятия» этого противоречия даты и цари постепенно сближаются, и к вавилонскому пленению (к своего рода неопровержимой базисной точке отсчета) они сводятся с разницей всего лишь в 5 лет (у Евсевия даже – в 2 года). Удачная игра в олимпийскую временную рулетку.

 

                                                   

                                                    ГЛАВА 10

 

Регистрация на сайте возможна только с одобрения модератора. Пользуйтесь формой в разделе "Контакт" (внизу страницы сайта).

Последние статьи

Последнее на форумах

JSN Epic template designed by JoomlaShine.com